Чтение онлайн

Затем Генрих VІІ сделал решительную попытку передать командование замками и гарнизонами и, насколько возможно, надзор за военными делами членам королевской свиты и начинал прямую атаку на локальную власть магнатов на местах всякий раз, когда чувствовал, что этой властью пользуются вопреки королевским интересам, как он их понимал. Подобные атаки обычно принимали одну из двух форм: либо судебных преследований и штрафов за дурное управление, либо более суровых мер – объявления вне закона и конфискации имущества.

Например, Джорджа Невилла, лорда Бергенни, в 1507 г. судили в Суде королевской скамьи за то, что он содержал, по сути, незаконную армию. Он признал свою вину (так обычно поступали при Генрихе VII, потому что это обходилось дешевле) и был оштрафован на 70650 фунтов: цена (5 фунтов в месяц за человека), которую он должен был заплатить за то, что нанял на службу 471 человека сроком на 30 месяцев, с 10 июня 1504 г. по 10 декабря 1506 г. По всей видимости, «армия» Невилла состояла из 25 джентльменов, 4 клириков, 440 йоменов, одного сапожника и одного медника – Тюдоры все точно записывали. В данном случае Генрих VII отнюдь не был против наемных отрядов как таковых; он ценил отряд Бергенни, вплоть до последнего кентского медника, тем более что Бергенни оплачивал счет. Несмотря на мирную внешнюю политику Генриха VII, Англия была тесно связана с европейскими делами, не говоря уже о постоянно меняющихся отношениях с Шотландией. Краткий брак принца Артура с Екатериной Арагонской в 1501 г. значительно поднял престиж Генриха VII в Европе, тогда как договор с Анной Бретонской обязал его в 1492 г. предпринять краткое вторжение во Францию. Англия, или, точнее, король Англии, практически не имела никакой армии, за исключением тех отрядов, что по требованию набирались в королевских доменах или же предоставлялись знатью. Поэтому в деле Бергенни, служившем примером и предостережением, особенно важным было то, что по рождению он был из Йорков и был замешан в неудачном восстании корнуолльцев в 1497 г.

Однако гораздо более суровой и эффективной мерой служила конфискация имущества. Акты объявления вне закона представляли собой парламентские статуты, провозглашавшие человека осужденным за государственную измену, его собственность конфискованной в пользу Короны, а его кровь «испорченной». Этот метод почти всегда подразумевал казнь жертвы, что не обязательно сопровождалось полной конфискацией ее земель. Большинство объявлений вне закона по традиции позднее отменялось в пользу наследников, но это не всегда подразумевало возвращение всей собственности. В правление Генриха VII вне закона было объявлено 138 человек, и 86 этих объявлений так никогда и не были отменены. При Генрихе VII были отменены только 46 таких объявлений, а при Генрихе VIII – шесть. Если сравнить эти цифры с данными по правлениям Генриха VI, Эдуарда IV и даже Ричарда III, то сопоставление окажется не в пользу первых, что отражает жесткость политики Тюдоров. Генрих VII осознал, что объявления вне закона не просто орудие фракции и династических интриг: их можно было использовать, чтобы смирить «слишком сильных» или враждебно настроенных магнатов и в то же самое время значительно увеличить власть и доходы Короны. Подобным же образом Генрих VIII после Благодатного паломничества (1536) и Елизавета I после Северного восстания (1569) использовали объявления вне закона, для того чтобы укрепить территориальное могущество Короны и искоренить сопротивление магнатов. Однако требовалась известная тонкость, чтобы последствия применения этого метода не оказались негативными. Слишком частое его применение и постоянный отказ отменить объявления вне закона в пользу наследников могли привести к недовольству пэров, чье сотрудничество с монархом оказалось бы под угрозой. Объявления вне закона могли также нанести серьезный ущерб, если они оставляли вакуум власти на определенной территории, как случилось в Восточной Англии, когда третий герцог Норфолкский был объявлен вне закона Генрихом VIII в 1547 г. Его объявление вне закона, отмененное Марией Тюдор в 1553 г., породило нестабильность, с которой Корона не смогла легко справиться, и проложило путь восстанию Кета в 1549 г.

Историки полагают, что в конце правления Генрих VII перестарался со своей политикой силы. В 1506 г. он поручил некоему Полидору Вергилию, приезжему сборщику папских налогов, написать историю Англии, и именно Полидор высказал мнение, что первый Тюдор после 1502 г. практиковал жесткие финансовые меры из алчности:

«Ибо он начал обращаться со своими людьми более сурово и жестоко, нежели это было в его обычае, для того (как он сам утверждал), чтобы удостовериться, что они полностью и совершенно пребывают в повиновении ему. Сами же подданные имели иное объяснение его делам, так как они считали, что страдают не за свои грехи, но из-за жадности своего монарха. Не вполне понятно, была ли жадность причиной с самого начала; однако впоследствии она стала очевидной».

Споры относительно алчности Генриха VII все еще продолжаются. Каким бы ни оказался их итог, доказаны три положения. Во-первых, Генрих VII использовал взимание штрафов-залогов на сумму от 100 до 10 тыс. фунтов, чтобы принудить своих подданных к тому, что он считал приемлемым поведением. Эти залоги предназначались для того, чтобы держать политически активную часть нации, и прежде всего знать, в зависимости от милости короля и иметь возможность обойти надлежащую процедуру общего права, в случае если жертвы совершат преступление. Если считалось, что кто-то совершил правонарушение, его просто преследовали за долг в соответствии с его залогом, а оспорить по суду природу или состав предполагаемого преступления было невозможно. Другими словами, Генрих VII использовал залоги, чтобы обойти закон, точно так же как Иоанн и Ричард II использовали незаполненные хартии в качестве инструмента тирании. Кроме того, Эмпсон и Дадли подкупали судей, чтобы те выносили вердикты в пользу Генриха VII на процессах о феодальных правах. Лучшим примером может служить дело о поместьях графа Уэстморлендского. В правление Генриха VIII пришлось провести расследование Королевского Совета, чтобы устранить злоупотребления. И наконец, Генрих VII торговал должностями, включая высшие судебные посты. Он дважды продал должность высшего судьи Суда общих тяжб, и за высокую цену. Он также продал должности королевского прокурора, хранителя свитков и спикера Палаты общин.

Восшествие на престол Генриха VIII в 1509 г. подданные приветствовали праздниками, танцами и всеобщим ликованием. Он унаследовал престол, едва достигнув восемнадцати лет, потому что его старший брат Артур умер в 1502 г. Под давлением своих советников, прежде всего душеприказчиков его отца, Генрих начал свое «триумфальное» правление, женившись на вдове покойного брата Екатерине Арагонской, – последствия этого брака оказались судьбоносными, если не революционными. Следующим шагом стала казнь Эмпсона и Дадли, которых бросили на растерзание волкам, чтобы завоевать популярность. Трюк сработал – никто не жаловался на то, что Совет не отменял последние из огромных залогов вплоть до начала 20-х годов XVI в. Однако Генрих VIII, проявив мстительность, показал, как собирался царствовать.

Характер Генриха VIII, безусловно, и восхищающий, и пугающий, а временами нездоровый. Его эгоизм, уверенность в собственной правоте и подозрительность были результатом фатального сочетания относительно способного, но определенно посредственного интеллекта и того, что выглядит подозрительно похожим на комплекс неполноценности. Генрих VII восстановил стабильность и укрепил власть короля, однако возможно, что его сын решил и дальше укреплять королевскую власть как из политических соображений, так и по причинам личного характера. В свое правление Генрих VIII прибавил к уже существовавшей «феодальной» «имперскую» концепцию королевской власти; он намеревался придать словам «король» и «император» значение, неслыханное со времен Римской империи. Ради этого он стремился к завоеваниям – повторению славных побед Эдуарда Черного Принца и Генриха V, обретению золотого руна, воплощавшегося во французской короне. По сути, Генрих желал возобновления Столетней войны, невзирая на успешную консолидацию территории Франции при Валуа и на смещение центра тяжести европейской политики в сторону Италии и Испании. Снова и снова усилия его более конструктивно настроенных советников оказывались тщетными из-за рыцарских мечтаний государя и из-за дорогостоящих войн, расточавших людей, деньги и ресурсы. Впрочем, если критика войны гуманистами: Колетом, Эразмом Роттердамским и Томасом Мором хорошо известна, не следует забывать и о том, что в эпоху Ренессанса «честь» защищали всеми средствами, вплоть до сражения. «Честь» была краеугольным камнем аристократической культуры; суверенные правители утверждали, что в отличие от своих подданных они не имеют «сеньоров», к которым можно обратиться с жалобами, поэтому у них нет другого выхода, кроме как принять «суждение» войны, если дипломатия не срабатывает. Кроме того, война была «спортом королей». Соревнуясь в династических и территориальных вопросах со своими континентальными собратьями, особенно с Франциском I, Генрих VIII признавал существовавшие условности и, что еще более очевидно, отвечал народным требованиям. Время его правления стало свидетелем самого дерзкого и масштабного вторжения во Францию со времен Генриха V. Однако лишь немногие из современников осознавали серьезные долговременные негативные последствия военных действий эпохи Ренессанса.

Оценка – это всегда paсстановка акцентов, но в том, что касается взаимосвязанных проблем теории монархии и жажды завоеваний, можно согласиться, что политика Генриха VIII оставалась последовательной на протяжении всего периода его правления; что Генрих сам направлял эту политику; что его министры и должностные лица имели свободу действий лишь в пределах определенных рамок в тех случаях, когда король был слишком занят, чтобы лично участвовать в государственных делах.

Первым министром Генриха VIII был кардинал Вулси, и на протяжении четырнадцати лет, пока этот гордый и способный прелат находился у власти (1515-1529), король несколько сдерживал свои порывы. В отличие от отца для Генриха что-то писать было делом «одновременно скучным и мучительным»; он предпочитал охоту, танцы, флирт и игру на лютне. В более «цивилизованные» периоды Генрих изучал богословие и астрономию; он мог разбудить сэра Томаса Мора посреди ночи ради того, чтобы они вместе посмотрели на звезды с крыши королевского дворца. Он сочинял песни, и слова одной из них – воплощение юношеских чувств Генриха VIII.

Кроме того, Генрих сам заказывал музыку; он развлекался только тогда, когда был доволен Вулси. Назначенный лорд-канцлером и старшим советником в канун Рождества 1515 г., Вулси использовал Совет и Звездную палату как орудия власти министра во многом так же, как Генрих VІІ использовал их в качестве средства укрепления королевской власти; хотя кардинал довольствовался в Звездной палате единообразными и равными для всех идеями справедливости вместо избирательного правосудия Генриха VII, связанного с фискальной выгодой. Но главным козырем Вулси было уникальное положение, которого он достиг в английской церкви. Генрих и Вулси вдвоем принудили папу даровать Вулси сан пожизненного легата а latere (лично представляющий особу папы, лат.). Это означало: он представлял собой высшую церковную власть в Англии и мог созывать легатские синоды. Используя свои полномочия, Вулси сумел подчинить всю английскую церковь и большую часть духовенства, задействованного в тюдоровском правительстве, в частности в сфере налогообложения, и все выглядит так, словно был заключен закулисный договор, поддерживавший хрупкое равновесие: Генрих согласился, что английской церкви в тот момент лучше было находиться под управлением духовного лица, являвшегося слугой короля, а духовенство смирилось с тем, что лучше подчиняться тирану церковному, нежели светскому, – ведь несомненно, что Вулси защищал Церковь от худших проявлений враждебности мирян, пока находился у власти.

Проблема заключалась в том, что после восстановления стабильности, когда династия Тюдоров явно пребывала в безопасности, Англия оказалась уязвимой перед высвобождающимися новыми силами. Раньше считалось, что антиклерикализм был важной причиной английской Реформации, однако в последнее время эта трактовка была оспорена. Исследования последних лет показали, что большая часть английского духовенства в позднее Средневековье не пренебрегала своими обязанностями и не была неквалифицированной: церковные суды вовсе не были особенно неправедными; споры об оплате за утверждение завещания, о плате за панихиды и о десятине не были многочисленными; совмещение нескольких приходов, абсентеизм, непотизм, сексуальные проступки и коммерческие «приработки» клириков были менее серьезными, нежели считалось когда-то. С другой стороны, действительно существовали священники, которым не удавалось служить литургию вовремя, кто не проповедовал, чье поведение было агрессивным. Приходский священник из Амингтона в Нортгемптоншире, представший перед судом линкольнской консистории в 1526 г., имел двоих детей от своей кухарки и разгуливал по деревне в кольчуге. Действительно, священнику было легко вести себя так же, как и другие жители деревни: сделать свою экономку любовницей и проводить весь день за обработкой своего надела. Хотя в английской церкви не было серьезных скандалов, такие проступки, как нон-резиденство, совмещение нескольких приходов в одних руках, конкубинат и отказ приходского духовенства чинить алтарь церкви, когда возникала необходимость, продолжали привлекать внимание. Точкой кипения также могли стать десятина, плата за утверждение завещаний и за панихиды, за служение заказных месс, а также осуждение и сожжение еретиков. Известные писатели, в частности суровый ученый Кристофер Сент-Джермен (1460-1541), указывали, что процедура, принятая церковными судами в случае слушания дел о подозрении в ереси, допускала тайные обвинения, сведения из вторых рук и не позволяла обвиняемым пользоваться привилегией очищения клятвой соприсяжников или суда присяжных, что соответствовало традиции римского права, но противоречило принципам английского общего права – т.е., представляло собой заговор духовенства с целью лишить англичан их исконных законных прав. Подобные идеи явно были взрывоопасными; ведь они возбуждали интеллектуальную вражду между духовенством и юристами общего права.

Позднесредневековая религия также была сакраментализированной и институционализированной: могло показаться, что «объективный» ритуал и церемонии преобладали в ней за счет «субъективного» религиозного опыта, основывающегося на чтении Библии дома. Поскольку ожидания образованных мирян отражали идеи Возрождения, многие люди стремились обрести свою веру в текстах Писания и библейском повествовании (желательно иллюстрированном), однако Библии на народном языке в Англии были вне закона. Церковные власти полагали, что доступность английской Библии, даже в признанной ими версии, будет способствовать распространению ереси, позволив англичанам формировать собственные мнения. Сэр Томас Мор, преемник Вулси на посту лорд-канцлера, объявил в своей прокламации от 22 июня 1530 г., что «нет необходимости в том, чтобы Писание было на английском языке и в руках простых людей, но распространение Писания и разрешение или отказ в доступе к нему зависят только от усмотрения вышестоящих, смотря по тому, что они считают подобающим». Мор проводил политику строгой цензуры: запрещалось импортировать английские книги по любым предметам, изданные за пределами королевства; он запретил печатание книг Писания или трудов, посвященных религии, также и в Англии, если только заранее не было получено одобрение епископа. Однако Мор и епископы пытались плыть против течения. Изобретение книгопечатания революционизировало процесс распространения новых идей в Западной Европе, включая идеи протестантов. С печатных станков английских эмигрантов за границей, в особенности из типографии Уильяма Тиндела в Антверпене, сходило множество изданий еретических книг и Библий. Спрос на издания Священного Писания на народных языках был постоянным, устойчивым и повсеместным; Генрих VIII был достаточно просвещенным, чтобы согласиться с этим, и в 1535 г., в год смерти Мора, впервые появилось официальное издание английской Библии в переводе Майлса Ковердейла.