Чтение онлайн

Вечером 4 мая парламентеры вышли из Райнбаха и не без труда пересекли линию фронта[566]. Их провели к командиру 11-й танковой дивизии бригадному генералу Дейгеру, и тот беседовал с ними в присутствии начальника отдела разведки подполковника Слейдена. Дейгер принял предложение о капитуляции и внимательно выслушал разъяснения генерала Ассберга, но, переговорив с вышестоящими инстанциями (командованием 3-й армии), выдвинул требование безоговорочной капитуляции, то есть такой, которая была бы сугубо военным актом, без политических нюансов. Он заявил, что не в состоянии гарантировать невыдачу власовцев советским властям или хотя бы даже скорое их перемещение в тыл американской армии. Позднякову ничего не оставалось, как прибегнуть к последнему аргументу: он показал генералу Дейгеру подготовленную полковником Неряниным сводку о боевом составе РОА и разъяснил ему, что самое страшное для РОА — это попасть в руки Советов; чтобы избежать этого, армия будет вынуждена сражаться до конца и погибнуть в бою. Американскому генералу явно не улыбалась перспектива военных действий РОА на участке фронта 11-й танковой дивизии, и он снова связался со штаб-квартирой 3-й армии и разъяснил положение, говоря о РОА как о „власовском белогвардейском корпусе, белогвардейских силах освобождения, численностью около 100 тысяч человек“. И хотя по сути изменить ничего не удалось, он все же добился согласия на некоторые послабления[567].

Вооруженные силы КОНР получили разрешение пересечь линию фронта к югу от Будвайса и двигаться в район севернее Линца, то есть в глубокий тыл американской армии. Войскам разрешалось оставить при себе все оружие и амуницию. Даже в районе интернирования офицерам и 10 представителям от каждой роты разрешалось иметь оружие. Американцы поставили условие, чтобы никакое вооружение не досталось немцам, и потребовали освобождения союзных военнопленных — последнее требование носило чисто теоретический характер. 3-я армия, со своей стороны, гарантировала всем русским солдатам, что до конца войны они не будут выданы СССР; дальнейшая же их судьба зависит от решений, принятых на более высоком уровне. Передав парламентерам два экземпляра этих условий капитуляции и карту, Дейгер заявил, что в случае согласия Власов или Трухин должны вернуть ему подписанный экземпляр в течение 36 часов, приняв за точку отсчета 18.00 6 мая[568]. Они также договорились заранее выслать в район интернирования группу русских офицеров, человек семь-восемь, которые возьмут на себя функции квартирмейстеров. Затем парламентеры получили свое оружие и их проводили к линии фронта.

Как можно оценить результат этих переговоров? С одной стороны, это было признание Вооруженных сил КОНР в качестве партнера по переговорам и капитуляция на внешне вполне сносных условиях. С другой стороны, американцы отказались выполнить главное условие — признать РОА политически самостоятельной организацией, и это должно было навести парламентеров на размышления. Так, адъютант генерал-майора Ассберга лейтенант П. Будков из разговора с американским переводчиком, офицером русского происхождения, вынес впечатление, что американцам важно лишь скорейшее прекращение боевых действий со стороны РОА, все остальное их не интересует[569]. Вернувшись с переговоров, он посоветовал своим друзьям немедленно переодеться в штатское и по одному пробираться на юг. Интересно и то, что при американской дивизии находился советский офицер связи, который попытался завязать знакомство с переводчицей Н. С. Смирновой и шофером С. Трутневым. Трухин счел неразумным проводить капитуляцию при таких обстоятельствах. К тому же 5 мая из района 1-й дивизии, где находился Власов, прибыл генерал-майор Шаповалов с неожиданным известием: Буняченко собирается принять участие в Пражском восстании, и южная группа РОА должна присоединиться к нему в Праге[570]. Трухин, рассчитывавший, что северная группа (1-я дивизия) соединится с южной в районе Будвайса, послал к Власову своего заместителя Боярского выяснить недоразумение и получить более подробные инструкции относительно капитуляции.

Настало 7 мая, от Боярского все еще не было никаких вестей, и Трухин, вопреки всеобщим возражениям, решил лично поехать в Прагу и обсудить положение с Власовым. Но сначала он по настоянию Нерянина подписал экземпляр договора о капитуляции и приказал Позднякову вручить его американцам, если он, Трухин, не вернется до вечера. Потекли часы ожидания. Напряжение росло: срок ультиматума истекал, а Трухин как в воду канул. Вечером 7 мая, узнав о капитуляции вермахта, генерал-майор Меандров решил немедленно послать к американцам парламентеров[571]. Делегацию, во главе с Поздняковым, составили майоры Музыченко, Тархов и Чикалов, капитаны Агафонов, Иванов и Зинченко, переводчица Смирнова. В 18.00 7 мая они выехали на двух грузовиках и добрались до штаба 11-й танковой дивизии только 8 мая, в 5.30, когда капитуляция Германии уже стала фактом и всякая частная капитуляция потеряла смысл[572]. Однако по настоятельной просьбе Позднякова подполковник Слейден, переговорив с Дейгером, согласился еще раз подтвердить оговоренные ранее условия капитуляции, так что считалось, что она совершилась еще до конца войны[573]. Это было важно потому, что в этом случае русские солдаты, с американской точки зрения, подпадали под статус военнопленных, а не под расплывчатое определение „кадров сдавшейся армии“. Слейден сначала хотел послать в русские части американских офицеров, но потом, дав делегации надежный эскорт, отправил их одних. 8 мая в 14.00 Поздняков вернулся в штаб.

К вечеру никаких известий от Трухина и Боярского не поступило, и на совещании офицеров генерал-майор Севастьянов попросил генерал-майора Меандрова, пользовавшегося всеобщим доверием, принять командование южной группой РОА. Одновременно было решено перейти на следующий день в американскую зону. На рассвете 9 мая колонны армейского штаба, офицерского резерва, офицерской школы и других частей достигли Каплице и в районе американской 2б-й пехотной дивизии беспрепятственно пересекли со всем вооружением американский фронт и собрались в парке замка на западной окраине Крумау. Положение их было крайне неопределенно. Если бы советским войскам удалось, как опасались, прорвать американское заграждение у Крумау, состоявшее лишь из одной роты, русские оказались бы в расположенном на холме парке в настоящей ловушке. Поэтому генерал-майору Меанд-рову пришлось просить разрешения немедленно продолжать продвижение на запад в духе соглашения с генералом Дейгером. С этой целью он еще раз послал генерал-майора Ассберга и полковника Позднякова в ближайший американский штаб. К делегации присоединился также полковник Герре, которого Меандров освободил от его обязанностей в РОА и который направлялся к генералу Кестрингу[574]. Командиры РОА решили, что свидетельство Кестринга, пользовавшегося большим уважением, окажется очень полезным, когда придется доказывать американцам, что РОА — самостоятельная армия, зависящая от немцев лишь в плане снабжения. Но эмиссаров вскоре остановил командир 101-го (или 104-го) пехотного полка полковник Хендфорд. Он хотел направить их в штаб генерала танковых войск Неринга, который ведал всеми пленными немецкими частями в этом районе. В штаб-квартире этого командира полка произошел неприятный инцидент[575]. Советский офицер связи спросил Позднякова: „Что вы тут делаете, адъютант генерала Власова?“, на что Поздняков коротко ответил: „Спасаю наши части“. Тогда советский офицер повернулся к генерал-майору Ассбергу и со словами: „А мы вас знаем, генерал!“* плюнул ему на форму. Американский командир, как пишет Герре, „был крайне возмущен этой неслыханной наглостью и тут же выставил советского офицера из комнаты“. Не согласился он и на требование советского офицера на 2-3 дня задержать делегатов РОА. Ассберг и Поздняков добрались до штаба генерала Неринга и утром 11 мая вернулись назад в штаб русской армии, который теперь находился в Кладенске Ровне, в пяти километрах к юго-западу от Крумау. Американцы пошли лишь на единственную уступку, разрешив стянуть части южной группы РОА в лагере, расположенном западнее. Через несколько дней русским сообщили о том, что они считаются военнопленными, и им было приказано сдать оружие.

Таким образом армейскому штабу, офицерскому резерву, офицерскому училищу и некоторым другим частям РОА удалось без осложнений перейти в район, занятый американцами. Но как обстояло дело с запасной бригадой и 2-й дивизией РОА, стоявшими к северо-востоку от Крумау? Поведение штаба 2-й дивизии, который еще утром 9 мая не предпринимал никаких действий, представляется довольно странным. 6 мая генерал-майор Трухин лично передал командиру дивизии приказ подтянуть дивизию ближе к остальным частям РОА. 8 мая генерал-майор Зверев участвовал в совещании в штабе, так что он был в курсе принятого там решения[576]. 9 мая в 4.00 до отхода штаба и других частей в район, занятый американцами, во 2-ю дивизию был послан майор Шейко с приказом немедленно двинуться в путь. 9 мая начальник немецкой группы связи майор Кай-линг, тоже получивший приказ уходить, хотел доложить об отбытии Звереву[577]. В штабе царил хаос, вокруг сновали ординарцы. Зверев пригласил Кайлинга позавтракать вместе и попросил его раздобыть оружие, „сколько сумеете... мы будем драться...“*. Зачем ему было нужно оружие, хотел ли он просто обезопасить путь своих частей или же намеревался вступить в последний отчаянный бой — так и осталось неясным. Во всяком случае, несмотря на наличие машин и запас бензина, штаб не успел вовремя уйти на запад. В ночь на 10 мая штаб был атакован частью советской 297-й стрелковой дивизии (46-я армия 3-го Украинского фронта). По сообщению начальника отдела разведки капитана Твардевича, раненный в перестрелке Зверев попал в руки противника. К тому времени начальник штаба полковник А. С. Богданов решил на свой страх и риск повести дивизию в тыл[578], и, в отличие от полка снабжения, 2-го полка и других формирований, нескольким соединениям, таким, как артиллерийский полк, и большому числу солдат удалось пересечь границу американской зоны[579].

Запасная бригада, собравшаяся в Каплице под командованием полковника Койды, сумела перейти к американцам в полном составе. 8 мая, не дождавшись приказов из штаба и возвращения мотоциклистов-связных, командир бригады решил вести свои части на запад[580]. По проселочным дорогам колонна спокойно пересекла демаркационную линию. Остановивший их вскоре американский полковник приказал русским сложить оружие и очистить шоссе. Но полковник Койда твердо знал, чего он хочет. На следующую ночь, двигаясь по боковым дорогам, он привел бригаду в район города Фридберга (Фрымбурка), где они остановились. Идущий по шоссе обоз под командованием подполковника Трофимова запаздывал, и им пришлось пустить на мясо часть лошадей дивизии. Койда завязал дружбу с комендантом Фридберга, американским майором, очень милым человеком, говорящим к тому же по-русски. И эти дружеские отношения сыграли решающую роль в судьбе многих членов бригады.

Между тем генерал-майор Трухин и другие генералы, направлявшиеся в Прагу, ехали навстречу своей гибели. Генерал-майор Боярский 5 мая въехал в Пршибрам, который уже два дня назад захватили партизаны-коммунисты. Боярского задержали и привели к командиру отряда „Смерть фашизму“, капитану Советской армии Олесинскому (он же Смирнов), который стал осыпать его оскорблениями. Боярский, человек вспыльчивый и горячий, не сдержавшись, дал советскому офицеру пощечину, и тот, вне себя от ярости, приказал повесить генерала[581]. Трухин, выбравший с генерал-майором Шаповаловым и немецким офицером связи майором Оттендорфом тот же путь, утром 8 мая попал у Пршибрама в засаду. Подробности стали известны из рассказа его адъютанта, старшего лейтенанта Ромашкина, которого позже освободили власовцы[582]. Пригрозив оружием, Трухина заставили выйти из машины перед партизанским штабом. Шаповалова, привезенного в штаб в первой машине, уже увели куда-то и затем расстреляли. Капитан Красной армии в полной форме, видимо, тот же Олесинский, отобрал у Трухина и сопровождавших его власовцев оружие и документы и посадил всех под стражу в одиночки. Утром 9 мая генерал-майора Трухина передали представителям советских военных властей, которые отправили его из Дрездена самолетом в Москву. По всей видимости, в районе Пршибрама в руки к партизанам попали также и генерал-майоры Благовещенский и М.В. Богданов. Таким образом, в эти критические дни бесследно пропала группа ведущих офицеров РОА, пытавшаяся установить связь с главнокомандующим. Полковник Поздняков позже задавался вопросом, не следовало ли в связи с восстанием в Богемии соблюдать большую осторожность[583]. Даже с учетом того, что восставшие чехи считали власовцев своими союзниками, Трухин поступил крайне неосторожно, отправившись в путь без вооруженной охраны. Вообще Поздняков выражает удивление тем, что начальник отдела связи штаба подполковник Корбуков не смог установить прямой радиосвязи с главнокомандующим и с 1-й дивизией, в то время как 2-я дивизия располагала соответствующим оборудованием, а расстояние от Праги составляло немногим больше 150 километров.

Во время описанных выше событий северная группа РОА, то есть главнокомандующий и 1-я дивизия, еще совсем недавно контролировавшая значительную часть Праги, отступала, как после проигранной битвы. Но паники в дивизии не было: солдаты по-прежнему глубоко верили в генерала Власова и не сомневались, что он найдет выход из трудной ситуации!. Буняченко разрешил вернуть оружие майору Швеннингеру и остальным офицерам немецкой группы связи и отдал приказ прекратить все действия против немецких сил. Дивизия с 4-м полком в арьергарде двигалась через Сухомасти — Пршибрам Рожмиталь к американской демаркационной линии южнее Пльзеня.

Утром 9 мая, когда большая часть южной группы уже вошла в американскую зону, колонны северной группы находились в окрестностях Пршибрама, занятого партизанами. Разведка донесла командиру 1-го полка подполковнику Архипову о том, что генералы Трухин, Шаповалов и Боярский взяты в плен, и Архипов с несколькими бронемашинами направился в штаб чешских партизан с требованием немедленно освободить генералов[584]. Но он опоздал: Трухина уже увезли, Боярского и Шаповалова — убили. Днем, когда дивизия уже почти миновала Пршибрам, капитан Ю. Б. Будерацкий из 3-го полка в поисках бензина забрел на окраину. Вдруг из тюрьмы, находившейся неподалеку, до него донеслись крики о помощи на русском языке[585]. Будерацкий поспешил за подкреплением и окружил здание. Ему удалось освободить старшего лейтенанта Ромашкина и других взятых в плен адъютантов и шоферов. Власовцы собирались прочесать соседний лес, надеясь найти пропавших генералов (или хотя бы их тела), но от этой мысли пришлось отказаться: советские танки приближались к Пршибраму, и капитан Будерацкий со своей частью опасался отстать от дивизии.

Днем 10 мая на участке между Рожмиталем и Бельчице передовой отряд РОА наткнулся на контрольные посты американской 4-й танковой дивизии, на границе района, который, хотя и был занят незначительными силами американцев, находился восточнее временной демаркационной линии. Но американский командир не сумел правильно расценить появление перед ним укомплектованной русской дивизии в столь неожиданном месте, приняв ее за вырвавшиеся вперед части Красной армии. Он никак не мог взять в толк, почему после окончания военных действий дивизия следует на запад, и лишь после некоторых колебаний разрешил русским проследовать в казармы, в 10 километрах к юго-западу. Так что 1-я дивизия РОА оказалась в американской зоне по чистой случайности. Тем не менее власовцы позже были взяты под стражу и интернированы как военнопленные или, по новой терминологии, „сдавшиеся в плен вражеские силы“. 10-11 мая американские офицеры приказали власовцам сдать оружие, при этом, как и в южной группе РОА, офицерам разрешалось оставить себе пистолеты и по 10 человек в каждой роте могли сохранить личное оружие^. Относительно танков, противотанковых орудий и противотанкового дивизиона никаких приказов не было, да и вообще разоружение протекало довольно вяло.