Чтение онлайн

Советское руководство наверняка было крайне обеспокоено тем, что во главе русского движения на стороне противника встал заместитель командующего Волховским фронтом, командующий 2-й ударной армией генерал-лейтенант А. А. Власов, известный широким кругам населения со времен боев под Москвой. В сентябре 1942-го над частями Красной армии сбрасывалось его первое воззвание к „товарищам командирам“ и советской интеллигенциип. В январе 1943 года последовало „Обращение Русского комитета к бойцам и командирам Красной армии, ко всему русскому народу и другим народам Советского Союза“, политическая программа из 13 пунктов, подписанная председателем Комитета А. А. Власовым и секретарем генерал-майором В. Ф. Малышкиным[697]. В марте 1943 года появилось открытое письмо генерал-лейтенанта Власова под названием „Почему я стал на путь борьбы с большевизмом“[698]. В апреле 1943 года „антибольшевистская конференция бывших командиров и бойцов Красной армии“ публично признала генерала Власова вождем Русского освободительного движения[699]. В президиум конференции входили генерал-майор Малышкин, Жиленков, майор Федоров, подполковник Поздняков, майор Пшеничный, лейтенант Крылов, рядовой Коломацкий и другие. За всеми этими явлениями должно было скрываться что-то более существенное и конкретное, чем просто пропагандистские мероприятия. Это подтверждалось также появлением Власова в тылу групп армий „Центр“ и „Север“ в марте — мае 1943 г.[700]. Его выступления перед так называемыми Восточными войсками и гражданским населением оккупированных районов, апелляция к русскому национальному чувству имели, как единодушно отмечали русские наблюдатели, „огромный успех“. Особый отклик и „горячую овацию“ вызвали его слова в Сольцах 5 мая 1943 года о том, что Германия не может выиграть войну без России и что русских нельзя купить[701]: „Мы не хотим коммунизма, — сказал он, — но мы также не хотим быть немецкой колонией“, России уготовано „почетное место... в новой Европе“*.

В это же время была проведена операция, которая получила название „серебряная полоса“ и была оплачена немцами. Над фронтом в больших количествах сбрасывался „Общий приказ No 13 Верховного главнокомандования германской армии“, призывавший военнослужащих Красной армии переходить на немецкую сторону. Перебежчикам предоставлялся срок, в течение которого они могли решить, будут ли они заниматься каким-нибудь мирным делом в „освобожденных районах“ или вступят в „Русскую освободительную армию“. Этот приказ в сочетании с появившимися затем листовками „Командования Русской освободительной армии“[702], а также введение во всех немецких дивизиях восточного фронта „русских организационных рот“ РОА как будто свидетельствовали о существовании национальной армии.

В действительности дело обстояло несколько иначе. „Русский комитет“ был чистейшей пропагандистской фикцией, а Русская освободительная армия в 1943 году представляла собой не что иное, как сборное обозначение всех в какой-либо форме организованных на немецкой стороне солдат русской национальности, куда входили и члены боевых и охранных формирований, и хиви, теперь называемые добровольцами, находившиеся в немецких формированиях[703]. Положение дел в то время довольно точно определил генерал-майор Малышкин. В своей речи в Париже 24 июля 1943 года во время „Русских дней“ он выразил сожаление по поводу того, что РОА пока не существует, добавив, однако, что ускоренная организация настоящей русской освободительной армии — дело безотлагательное[704].

С этими словами перекликается выступление полковника Боярского перед добровольцами 16 июня 1943 г. Он сказал, что в настоящий момент у русских нет освободительной армии, потому что нет правительства, которому они могли бы подчиниться. Такое Правительство, по его мнению, могло бы быть создано уже через два-три месяца[705].

Итак, самой РОА еще не существовало, но связанная с именем Власова пропаганда имела, как утверждает фельдмаршал Г. фон Клюге в письме начальнику генштаба ОКХ, „сильнейшее влияние по обе стороны фронта“, хотя поток перебежчиков возрос не так сильно, как ожидалось — вероятно, из-за принятых советским руководством контрмер. Тот же эффект отмечался в донесениях из других групп армий: например, командующий 18-й армией генерал-полковник Г. Линдеман писал, что только благодаря выступлениям генерала Власова в занятом им районе больше нет партизан и прекратились случаи саботажа[706]. На советской стороне, естественно, возникло опасение, что немцы взяли новый курс и перешли, наконец, к ведению политической войны. После того, как в восточный район действий немецких войск проникли сообщения о Власове, Стали сбрасываться его листовки и воззвания, советской стороне Пришлось отказаться от своего первоначального метода — замалчивания этого неприятного явления.

В советской мемуарной литературе послевоенных лет можно легко обнаружить Отголоски тогдашнего восприятия феномена Власова. Генерал-лейтенант Н. К. Попель, бывший член военного совета 1-й гвардейской танковой армии, пишет о том, что листовки Власова были опаснее немецких[707]. Ему вторит маршал Советского Союза С. А. Чуйков, говоря, что один власовский агент был опаснее целой танковой роты противника[708]. Вообще, судя по испуганно-суровому тону всех сообщений о власовцах, моральное состояние советских солдат даже после победы под Сталинградом оставалась крайне неустойчивым. Так, даже тот, кто просто подбирал или хранил листовки Власова, подлежал суровому наказанию[709]. В январе 1943 года военный трибунал приговорил к расстрелу нескольких красноармейцев 48-й гвардейской стрелковой дивизии за распространение таких листовок. Но, несмотря на запрещение всякого упоминания РОА, сведения о ее существовании распространялись в частях Красной армии и производили сильное впечатление. Как рассказал 22 июля 1943 года взятый в плен генерал-лейтенант Л. А. Масанов, командный состав Красной армии располагал точной информацией о содержании листовок, подписанных Власовым, и о существовании РОА, хотя командиры и не обсуждали эту тему, „опасаясь доносов и последующих репрессий“*. По словам генерала Масанова, власовская программа обладала чертами, крайне притягательными для каждого русского, и отвечала пожеланиям русского народа, так что при дальнейшем распространении она неизбежно имела бы самый широкий отклик[710]. В феврале-марте 1943 года воззвания Власова, несомненно, содействовали падению боевого духа среди войск Воронежского и Юго-Восточного фронтов, окруженных у Харькова и Лозовой. По сообщению одного офицера, многие его товарищи тайком носили с собой власовские листовки[711]. Весной 1943 г. главной темой разговоров среди взятых в плен советских офицеров были генерал Власов, Русский комитет и РОА. В лагере военнопленных под Владимиром-Волынским 570 офицеров всех званий по собственному почину подписали просьбу о приеме во власовскую армию и обратились к генералу с открытым письмом.

В это же время советское руководство, строжайшим образом пресекавшее всякое проявление интереса к власовскому вопросу, поняло, что необходимо предоставить частям Красной армии, подверженным массированному воздействию этой пропаганды, какое-то объяснение, официальную версию событий. Это была трудная задача, так как следовало тщательно избегать всего, что могло бы невольно способствовать популяризации Власова и его дела. Поначалу эту тему осмеливались затрагивать лишь фронтовые и партизанские газеты, предназначенные для узкого круга, а центральные советские печатные органы хранили мертвое молчание. Одновременно были усилены меры по слежке и контролю, и на фронте с весны 1943 года развернулась мощная пропагандистская кампания. Даже на Свирском фронте командование финской армии зафиксировало советские агитационные мероприятия против Власова и РОА[712].

5 апреля 1943 года в газете „Ленинградский партизан“ появилась статья Е. Александрова „Торговцы Родиной“, 29 апреля — статья Л. Кокотова „Лжерусский комитет“ в газете „За советскую Родину“, 15 мая эта же газета опубликовала статью А. Павлова „Иудушка Власов“[713]. Наконец, 4 июля 1943 года в ряде фронтовых газет (“За правое дело“, „За честь Родины“, „На разгром врага“ и др.) появилась статья „Смерть презренному предателю Власову, подлому шпиону и агенту людоеда Гитлера“, в которой отразилась официальная позиция Главного политического управления Красной армии[714].

Уже по этим первым публикациям видно, что советской контрпропаганде не хватает настоящих аргументов. Растерянность совет русского руководства выражается даже не столько в нагромождении крепких выражений и оскорблений (это в какой-то мере понятно), сколько в том, что почти во всех пунктах советским авторам пришлось прибегнуть к передергиваниям или попросту ко лжи. Основной целью советской пропаганды было морально уничтожить Власова, в расчете, очевидно, на то, что тогда провозглашенная им политическая идея провалится сама собой. Но это было не так-то легко: ведь имя Власова было хорошо известно. В свое время советская пресса много писала о полководческих заслугах Власова, командовавшего советскими войсками на узловых участках фронта, командира 4-го механизированного корпуса под Лембергом (Льво-вом), командующего 37-й армией под Киевом, заместителя командующего Западным направлением, командующего 20-й армией под Москвой и 2-й ударной армией под Любаныо и наконец — заместителя командующего Волховским фронтом. Для дискредитации столь прославленного военачальника требовались убедительнейшие аргументы. Поэтому в ход вновь пошли обвинения в „контрреволюционной, троцкистской заговорщической деятельности“: те самые, что уже сослужили службу в период „большого террора“ 1937-38 гг., во Время ликвидации руководства Красной армии — не одних только маршалов Советского Союза Блюхера, Егорова и Тухачевского, но и 35 тысяч офицеров, половины всего офицерского состава армии, двух третей политработников Красной армии и военно-морского флота[715].

В заявлении Главного политического управления Красной армии от 4 июля 1943 года Власов предстает активным членом организации врагов народа, которая в свое время вела „тайные переговоры“ с немцами о продаже Советской Украины и Белоруссии, а с японцами — о продаже советского Дальневосточного побережья и Сибири. Тут неизбежно возникает вопрос, как же Власову после раскрытия этой заговорщической деятельности удалось избежать судьбы всех его товарищей. Оказывается, он „покаялся и умолял о прощении“*, и советское правосудие не только простило его, но еще и дало ему возможность искупить его мнимые преступления службой в Красной армии — да к тому же на посту крупного военачальника! Все это звучит совершенно неправдоподобно, и любой здравомыслящий человек без труда разглядел бы абсурдность выдвинутых против Власова обвинений. Дальше говорится о том, что Власов злоупотребил оказанным ему доверием, при первой же возможности сдался в плен „немецким фашистам“ и пошел к ним на службу в качестве шпиона и провокатора. В доказательство этого второго, „еще более тяжкого преступления * приводится лишь один аргумент — то, что Власов вернулся из немецкого окружения. В те дни быть окружением в Красной армии считалось военным преступлением, множество солдат и офицеров были расстреляны лишь за то, что попали в окружение[716]. Но в данном случае — и по отношению лично к Власову — факты представлены в совершенно ложном свете. Столицу Украины, по приказу Ставки и вопреки мнению командиров, обороняли до последнего момента, до полного окружения города немцами. Только 18 сентября 1941 года, когда организованное отступление было уже невозможно, Власов получил приказ сдать Киев и отступить[717]. Именно вследствие этого стояния в Киеве, преподносящегося почти во всех советских военно-исторических сочинениях как славная страница войны, Власов и части его армии чуть не погибли в окружении.

Но и на этом передергивания и нагромождение несуразностей не кончаются. Тщетно стали бы мы искать в статьях о Власове объяснение тому, как же этот военачальник, находившийся на службе иностранной разведки, „вновь“ получил высокий командный пост и в критический момент битвы за Москву был брошен на решающий участок советской обороны. При такой логике уже не удивляешься выводу, что ответственность за гибель 2-й ударной армии несет не Сталин и не Ставка, а один лишь Власов. Вопреки всем фактам в статье утверждается, что Власов намеренно загнал доверенную ему армию в окружение, довел ее до гибели, а затем перебежал к своим немецким хозяевам и начальникам, „окончательно разоблачив себя“ перед советскими людьми как „гитлеровский ставленник, предатель и убийца“*.

Советская пропаганда в лучших своих традициях изображает Власова „немецким лакеем“, ползающим перед хозяевами на четвереньках и помогающим „врагам нашей родины мучить русский народ, жечь наши села, насиловать наших женщин, убивать наших детей и позорить наше национальное достоинство“*. Неудачное высказывание в „Открытом письме“ Власова — что он разовьет свои представления о новой России „в свое время“ — становится доказательством отсутствия у него каких бы то ни было конструктивных целей. Павлов, автор статьи „Иудушка Власов“, иронизирует: