Чтение онлайн

В долине западнее города полки РОА получили последний приказ: „Разойдись!“ До этого момента в частях сохранялся относительный порядок, но теперь все разом развалилось, начался хаос. Нет, солдаты не проклинали то дело, за которое теперь им предстояло погибнуть, но среди них царило отчаяние. Одни подходили к командирам, прощались, просили последнего совета; другие, не в силах снести надвигающийся ужас, покончили с собой, в лесу то и дело гремели выстрелы. Третьи, охваченные апатией, лежали на земле, там, где застиг их последний приказ, и покорно ждали своей участи. Но большинство все же устремилось на юг и юго-запад, к американской зоне. Теперь все зависело от того, как отнесутся к ним американские части. В тот день напротив 1-й дивизии стояли 357-й, 358-й и 359-й пехотные полки 90-й пехотной дивизии. С 13.30 из этих полков стали поступать сообщения о том, что „белые русские“ оставили свои посты и бегут от Красной армии „как зайцы“. Командир 90-й пехотной дивизии генерал-майор Ирнест приказал любыми средствами задерживать бегущих![598]. Вскоре такой же приказ получил 12-й корпус. Однако, несмотря на приказы, американцы вели себя в этой ситуации по-разному. Например, офицер связи 12-го корпуса, который отправился в район Шлюссельбурга, готов был сделать все, чтобы помочь русским; командир 359-го пехотного полка разрешил власовцам пройти в американскую зону; в то же время в других полках их не пропускали и даже угрожали оружием. Нередко американские солдаты и офицеры, понимая ситуацию и сочувствуя русским, пропускали солдат-одиночек и небольшие группы через линию. Но сам по себе переход границы американской зоны вовсе не гарантировал безопасности: прорвавшиеся могли в любой момент наткнуться на офицера, который отправил бы их в место сбора для выдачи советским властям. Бессчисленное множество власовцев попало в руки к чехам или частям Красной армии, следовавшим по пятам за отходящими американцами, и было расстреляно на месте или взято в плен. Были в 1-й дивизии и такие, кто, как командир разведотряда майор Костенко и его группа, взял в руки оружие и углубился в лес, чтобы погибнуть в бою. И наконец, многие решили, что лучше добровольно перейти к советским войскам сегодня, чем подвергнуться насильственной выдаче завтра. Всех не расстреляют, думали они, „отсидим в лагерях, а потом выйдем на свободу“*. Как вспоминает Швеннингер (который, кстати, тоже только сейчас решился бежать), командир артиллерийского полка подполковник Жуковский сказал ему: „Что ж Вы хотите, там ведь родина. На чужбине я жить не могу“[599]. Но никаких различий между добровольно сдавшимися и взятыми в плен власовцами советская сторона не проводила. И офицер, перешедший со своим отрядом к Красной армии в ночь на 12 мая, был на другое утро расстрелян на глазах у своих солдат[600]. Тех, кто в панике бежал, расстреливали из пулеметов.

После 12 мая пленные из 1-й дивизии РОА были собраны в лагере недалеко от Шлюссельбурга. Их разделили на три категории: офицеры, унтер-офицеры и солдаты. К ним приехал советский генерал, очевидно, представитель военной юстиции, который объявил, что все офицеры приговорены к расстрелу, а рядовые — к 25 годам лагерей. Утром следующего дня „несколько десятков офицеров“ были расстреляны на глазах у подчиненных, специально выстроенных по этому случаю. Многие простые солдаты тоже были расстреляны. Не щадили даже раненых, находившихся в дивизионном лазарете, вытаскивали их из санитарных машин, невзирая на их состояние, и присоединяли к прочим. Врачи, медсестры и санитары подверглись тем же унижениям и мукам, что и прочие пленные. Продержав власовцев в этом месте несколько дней (никакой еды все это время пленные не получали), их повели на восток, навстречу неизвестному будущему.

12 мая решилась также судьба Власова, который в последние дни впал в состояние полного отчаяния, болел, страшно исхудал и был совершенно не похож на себя[601]. Вечером 10 мая, по прибытии в Шлюссельбург, Власова принял американский капитан Донахью. Он внимательно выслушал генерала, дав ему возможность лишний раз изложить историю и цели Русского освободительного движения. Очевидно, обсуждался также вопрос об эвакуации 1-й дивизии в тыл и были предприняты некоторые шаги в этом направлении. Донахью, исполненный благих намерений, предложил Власову загодя отправиться в немецкий район в сопровождении освобожденных английских пленных или штатских лиц, но Власов отказался, объяснив, что его заботит судьба его солдат. Когда утром 12 мая было решено закрыть русской дивизии путь на запад, Власову передали, что его ждут в штабе американского генерала. По рассказам нескольких офицеров РОА можно воссоздать картину того, что произошло во время этой поездки. Если же еще добавить сюда советскую версию, то, несмотря на искажение некоторых деталей, можно все же с определенной точностью реконструировать обстоятельства ареста Власова.

По советской версии, основанной на рассказе генерала Фоминых, Власов пал жертвой измены[602]. Командир мотострелкового батальона передового отряда 162-й танковой бригады капитан М. И. Якушов сумел перетянуть на свою сторону командира батальона 1-й дивизии капитана П. Н. Кучинского, который хотел спасти свою голову или, как пишет генерал армии Штеменко, искупить в последний час свою вину. Вместе с Кучинским на его машине Якушов обогнал и остановил штабную колонну. С помощью Кучинского и одного из шоферов он нашел Власова и заставил его пересесть в машину комбата.

В рассказах офицеров РОА Пекарского, Реслера, Антонова и Донорова сцена ареста выглядит несколько иначе. Если объединить их сообщения, совпадающие не во всех деталях, то события предстанут примерно следующим образом. 12 мая в 14.00 автоколонна выехала из замка Шлюссельбург; во главе шел американский джип, за ним две машины дивизионного штаба; первую вел подполковник Николаев, в ней сидели Буняченко, старший лейтенант Пекарский и еще один офицер. За ними следовали две машины штаба армии, замыкали колонну одна или две американских бронированных машины. Власов, со своим адъютантом капитаном Антоновым, старшим лейтенантом Реслером, выполнявшим функции переводчика, и шофером Лукьяненко, находился в ведущей машине армейского штаба. По дороге Николаева окликнул знакомый шофер из машины, стоявшей на обочине:

– Куда едете, господин подполковник?

– Езжай с нами, Миша*, — ответил Николаев.

Это, очевидно, была машина Кучинского, в которой находился Якушов. Проехав вместе с колонной несколько километров к югу от Шлюссельбурга, на переправе через речку Копрживнице машина обогнала колонну и вынудила ее остановиться. Якушов сначала подошел к машине Буняченко, но тот на требование вылезти ответил, что он пленный американской армии. Тогда Якушов и советские солдаты заставили выйти пассажиров той машины, где ехал Власов. Реслер пошел к американскому офицеру, возглавлявшему колонну, надеясь, что тот вмешается, но американцы лишь молча наблюдали за происходящим. Шофер Лукьяненко и капитан Антонов, воспользовавшись возникшей перепалкой, развернулись и поехали назад в Шлюссельбург. Власова, который добровольно присоединился к Реслеру, под угрозой оружия заставили сесть в машину Кучинского. Машина тут же сорвалась с места, и Власов был доставлен в штаб-квартиру 25-го танкового корпуса. Сообщения советской стороны о том, что Власов якобы пытался бежать, не соответствуют истине.

В штабе его приняли сравнительно корректно. Советские офицеры и солдаты с интересом и вполне доброжелательно пытались общаться с Реслером. Но генерал Фоминых, угрожая уничтожить „банду“, вынудил Власова отдать приказ 1-й дивизии сдаться Красной армии. После первых допросов в СМЕРШе Власов, Буняченко и другие офицеры были доставлены в штаб 13-й армии, а затем по приказу маршала Конева их из Дрездена самолетом отправили в Москву.

Обстоятельства ареста Власова, тот факт, что у него и у сопровождавших его офицеров заранее отобрали оружие, то, что американские офицеры позволили увезти командиров РОА, не вмешавшись, — все это позволяет заключить, что американцы намеренно подыгрывали советским. Имеются данные, подтверждающие эту гипотезу, выдвинутую Кромиади и другими авторами. В источниках РОА упоминается американский полковник Мартин, как будто комендант лагеря военнопленных в районе Хораждовице, но скорее всего офицер штаба 12-го корпуса, по долгу службы связанный с Красной армией[603]. Этот Мартин внезапно появился на месте событий и приказал американским солдатам „не вмешиваться в русские дела“.

Можно, однако, с уверенностью утверждать, что комендант Шлюссельбурга капитан Донахью не имел ничего общего с этими махинациями. Свидетели событий единодушны в том, что Донахью испробовал все средства, чтобы получить для 1-й дивизии разрешение на проход через американскую линию и устроить побег Власова. В ночь после ареста Власова он лично отвел русских, находившихся в замке (подполковника Тензорова, майора Савельева, капитана Антонова, лейтенанта Донорова, шофера Лукьяненко и еще несколько человек) глубоко в тыл американской армии, вручил им пропуска и отпустил их. И в других местах американские солдаты и офицеры не раз спасали жизнь и свободу членов РОА. В этой связи следует упомянуть коменданта города Фридберга, который немедленно откликнулся на просьбу командира запасной бригады РОА полковника Койды и выписал пропуска для всей бригады[604]. В течение десяти дней таким способом в Баварию проникли и ушли там в укрытие 15 офицеров и 600 рядовых. Демобилизация РОА была приостановлена лишь после приказа Меандрова, который возлагал все надежды на американцев и, в качестве представителя Власова, считал важным сохранить на будущее костяк армии. Однако его ждало жестокое разочарование.

К тому моменту, когда северная группа РОА — главнокомандующий и 1-я дивизия, всего 20 тысяч человек — в основном уже находилась в руках у Красной армии, американцы собрали части южной группы, насчитывавшей 25 тысяч человек (штаб армии, офицерский резерв, офицерская школа, 2-я дивизия, запасная бригада, строительный батальон, батальон охраны и другие подразделения) в районе Кладенске Ровне — Фридберг, а после 26 мая перевели их в Ландау (Бавария). Солдаты чувствовали себя на положении военнопленных или, скорее, интернированных американской армии: в первые недели их почти не охраняли, а у офицеров даже оставалось их личное оружие. Обращались с ними очень вежливо, а благожелательные американские офицеры разъясняли (не имея, правда, на то никаких полномочий), что весь военный персонал РОА будет демобилизован и переведен на положение штатских лиц. Офицеры воспряли духом и даже решили, что смогут в новой обстановке сохранить идеи Освободительного движения[605].

Уже в первые дни плена в Кладенске Ровне офицеры штаба и находившиеся там же несколько членов КОНР решили создать ведущий политический орган для продолжения освободительной борьбы[606]. Председателем стал бывший начальник офицерской школы РОА генерал-майор Меандров, в отсутствие Трухина взявший на себя командные функции. Его заместителем был выбран бывший начальник оперативного отдела штаба армии полковник Нерянин, членами совета стали полковники Богданов (начальник штаба 2-й дивизии) и Богун, майор Чикалов (начальник контрразведки), майор Конев, полковник Денисов (начальник отдела формирований штаба), подполковник Грачев (начальник отдела разведывательного отдела штаба), капитан Гречко, подполковник Корбуков (начальник отдела связи штаба), полковник Новиков (начальник санитарного отдела штаба), майоры Музыченко и Тархов.

Заявления, с которыми они обращались к американцам на первой стадии плена, свидетельствуют об их надеждах на возобновление политической деятельности. К сожалению, историки не располагают текстом меморандума Меандрова, написанного в те дни, и его приказом No 15, но можно предположить, что по содержанию эти документы были схожи с запиской командира Донского казачьего полка группы Туркула, старого эмигранта генерал-майора С. К. Бородина, отправленной 20 мая из лагеря для военнопленных Бишофсхофен в Главное командование англо-американских войск в Германии[607]. В послании Бородина бросаются в глаза два обстоятельства. Во-первых, здесь говорится о продолжении борьбы против большевистской диктатуры в России, во-вторых, автор противопоставляет национал-социалистическую Германию Русскому освободительному движению, пытаясь представить последнее сопричастным демократическому направлению мировой истории. Бородин утверждает, что давно существовавшее русское освободительное движение получило возможность вести открытую идеологическую и вооруженную борьбу лишь в связи с германо-советской войной. Союз с немцами в данных обстоятельствах был исторически и логически неизбежен: только таким образом можно было обеспечить материально-организационную базу этой борьбы. Но Германия, пишет он, с самого начала относилась к Освободительному движению с недоверием, всячески тормозя его организацию и отказываясь предоставить оружие в необходимом объеме. Однако, несмотря на все трудности, главнокомандующему РОА генералу Власову и КОНР удалось выявить огромный потенциал антибольшевистского Освободительного движения и вызволить из немецкого плена множество русских. Теперь, после окончания войны, офицеры и солдаты РОА, считающие себя борцами за новую свободную Россию, не могут вернуться на родину, поскольку это означало бы для них физическую и гражданскую смерть. Далее генерал-майор Бородин просил о предоставлении личной безопасности и обеспечении человеческого существования за пределами немецкого ареала, а также о возможности как можно скорее связаться с главнокомандующим и с КОНР, который, как он думал, еще существовал.