Чтение онлайн

В апреле 1945 года высший офицерский состав „дивизии выглядел следующим образом:

Разведотряд: майор Костенко; 1-й полк — подполковник А. Д. Архипов; 2-й полк — подполковник В. П. Артемьев (начальник штаба — майор Н. В. Козлов; 1-й батальон — майор Золотавин); 3-й полк — подполковник Александров-Рыбцов; 4-й полк — полковник И. К. Сахаров; артиллерийский полк — подполковник Жуковский;

полк снабжения — подполковник Герасимчук; запасный полк — подполковник Максаков.

Чтобы составить представление о боевой силе 1-й дивизии РОА, достаточно взглянуть на ее организацию. Структурно это крупное формирование, комплектовавшееся по образцу „народной гренадерской дивизии“[130], складывалось следующим образом: командование дивизии со штабной ротой, полевая жандармерия и топографическое отделение, три пехотных полка, разведывательный отряд, истребительно-противотанковый артиллерийский дивизион, артиллерийский полк, саперный батальон, отдел связи, полевой запасный батальон и полк материально-технического снабжения. В 1601-м, 1602-м и 1603-м пехотных полках имелись штаб со штабной ротой, два пехотных батальона, а также рота тяжелого пехотного оружия и противотанковая рота. Пехотные батальоны состояли из штаба и взвода снабжения, трех пехотных рот и роты тяжелого оружия. 1600-й разведывательный отряд состоял из штаба и четырех кавалерийских эскадронов; 1600-й истребительно-противотанковый артиллерийский дивизион — из штаба и штабной роты, тяжелой противотанковой роты, роты штурмового оружия с пехотным взводом сопровождения на бронетранспортере и зенитной батареи. 1600-й артиллерийский полк состоял из штаба и штабной батареи, одного тяжелого и трех легких артдивизионов. Тяжелый дивизион включал штаб и штабную батарею и две батареи тяжелых полевых гаубиц (всего 12 стволов), каждый легкий дивизион — штаб и штабную батарею и три батареи легких полевых гаубиц (полевых пушек, всего 42 ствола). 1600-й саперный батальон состоял из штаба и трех саперных рот; 1600-й отдел связи — из штаба и взвода снабжения, радиороты и телефонной роты. В состав запасного батальона, служившего также военной школой дивизии, входили штаб и взвод снабжения, а также пять рот, экипированных оружием различного образца. Наконец, 1600-й полк снабжения имел следующий состав: штаб, из подразделений службы снабжения — мотомеханизированная рота (120 т), два транспортных эскадрона (60 т), взвод снабжения, далее — рота артиллерийско-технического снабжения, ремонтный взвод, судебно-административная рота, санитарная рота, медицинский взвод, ветеринарная рота, полевая почта.

В силу своеобразного политического значения русской дивизии организационный отдел в генштабе ОКХ заранее согласился на изменения в боевом составе. Так, уже присоединение 4-го пехотного полка (1604-го) означало значительное расширение первоначальной организационной схемы. По нормам дивизия должна была располагать 12 тяжелыми полевыми гаубицами калибра 150 мм, 42 легкими полевыми гаубицами калибра 105 мм (или легкими полевыми пушками калибра 75 мм), 6 тяжелыми и 29 легкими пехотными орудиями (то есть всего свыше 89 артиллерийских стволов), 14 штурмовыми орудиями, а также 31 противотанковой пушкой калибра 75 мм, 10 зенитными пушками калибра 37 мм, 79 тяжелыми или средними гранатометами, 536 станковыми или ручными пулеметами, 222 ракетами (петардами) калибра 88 мм, 20 огнеметами, а также автоматическим и прочим личным огнестрельным оружием. Однако в действительности картина была несколько иной: вместо запланированных 14 штурмовых орудий дивизия располагала более чем 10 самоходными противотанковыми орудиями (ягдпанцер 38), а также более чем 10 танками Т-34, то есть всего более чем 20 бронемашинами[131]. Как пишет подполковник Архипов, „дивизия была оснащена большим количеством дивизионной и полковой артиллерии, противотанковыми средствами, а также станковыми и ручными пулеметами“[132]. Таким образом, генерал-майор Буняченко командовал крупной военной единицей, по численности состава и по огневой мощи значительно превосходившей советскую стрелковую дивизию и приближавшейся к советскому стрелковому корпусу.

Какие настроения царили в формировании, возникшем в труднейших условиях в столь критическое время? Свидетельства очевидцев и все известные нам факты опровергают утверждения советской и просоветской печати, что речь идет о „банде“, „состоявшей в большинстве своем из военных преступников, отъявленных головорезов“, „сброда“, о „дивизии преступников, способных на все... совершенно деморализованных и не способных к борьбе“[133]. Совсем наоборот: объективные авторы высоко оценивают служебное рвение русских солдат[134]. Едва попав в Мюнзинген, они, несмотря на свои лохмотья, требовали, чтобы с ними немедленно начали курс военной подготовки. Они проявляли себя прилежными учениками, в кратчайшие сроки осваивали оружие и основы его тактического применения.

Уже первые упражнения с прицельной стрельбой дали на редкость хорошие результаты. Когда затем власовцам были выданы новейшие виды оружия, они обрадовались, по словам полковника Герре, „как дети... Целыми днями они возились на учебных плацах со штурмовыми орудиями и танками, так что им вечно не хватало горючего“. Но вот в свободное время действительно возникало множество проблем. Некоторые солдаты РОА добывали у немецких крестьян самогон, и дело часто заканчивалось ссорами, а то и рукоприкладством прикладством. Не без осложнений складывалось и общение солдат с женщинами разных национальностей, вывезенными на работы в Германию и содержавшимися в лагерях в окрестностях Мюнзингена.

Солдаты часто жаловались командиру дивизии на дурное обращение немецкого управления лагерей с русскими, в том числе и с женщинами[135]. Немецкий штаб относился к жалобам такого рода очень серьезно: их даже обсуждали в партийных группах, где старались повлиять на виновников. Личное вмешательство полковника Герре и майора Кайлинга, обратившихся к гауляйтерам Мурру и Хольцу, привело к тому, что обращение с русскими в районе 1-й дивизии изменилось к лучшему[136]. Герре пытался также поднять дух русских солдат, выписывая всевозможные отряды культурного обслуживания отдела „Винета“ министерства пропаганды, которые состояли из русских артистов, чьи выступления пользовались большим успехом. Устраивались также просмотры фильмов, которые солдаты посещали очень охотно.

В общем и целом дивизия отличалась „действительно хорошей дисциплиной“, притом эта дисциплина, как позже подчеркивал майор Швеннингер, начальник немецкой группы связи, покоилась не на страхе перед наказанием, а на убеждениях[137]. Рядовые слушались своих офицеров, которые вполне могли положиться на своих подчиненных: ведь в конечном итоге у всех у них, от генерала до последнего солдата, была только „одна цель, одно стремление, один враг и одна судьба“. Всех воинов дивизии объединяла убежденность, что от внутренней собранности и боевой готовности зависит также способность защитить собственные интересы „в любой ситуации“. Подавляющее большинство солдат было, по словам Швеннингера, готово „бороться против Сталина и его системы... пока оставалась хотя бы малейшая надежда на конечный успех“.

Впрочем, сказанное не исключает наличия небольшого числа более слабых элементов, которые в критический момент могли легко подпасть под влияние вражеских агентов. В Мюнзингене неоднократно предпринимались „акции против разоблаченных советских шпиков“, однако единственный подлинный случай заговора был заблаговременно раскрыт офицером контрразведки, капитаном Ольховником, в сотрудничестве с другими русскими офицерами, что свидетельствует о лояльности солдат и о хорошей работе службы безопасности дивизии[138]. В 4-м дивизионе артиллерийского полка в конце марта 1945 года на Одерском фронте тайное собрание в присутствии командира дивизиона обсуждало план убийства нелюбимых офицеров и сдачи Красной армии (такое случалось в Восточных войсках еще в 1943 году). По приказу командира дивизии ряд заговорщиков был арестован и допрошен; кажется, некоторых избили, но в военный суд дело не передали. К удивлению немецкой группы связи, после отступления с Одерского фронта Буняченко освободил арестованных. Они по-своему отблагодарили его за эту милость, при первой же возможности перейдя в Праге на сторону красных.

Однако, говоря о дисциплинированности, боеспособности и надежности 1-й дивизии РОА, следует заметить, что последний эпитет применим к ней с некоторыми ограничениями: надежна она была единственно с точки зрения идей Русского освободительного движения генерала Власова. Если же рассматривать дивизию как инструмент немецкого руководства, то ее никак нельзя назвать надежной. Майор генштаба Швеннингер на основании собственного опыта писал:

У каждого русского были свои причины ненавидеть советскую систему (высылка или арест близких, личные неприятности, связанные с преследованием, вмешательство системы в личную жизнь и т.д.). Все стремились к единой цели: к созданию нового государства на других основах[139].

Но почти все они в той или иной форме пострадали и от немцев. Именно эти личные и политические обиды, укоренившиеся достаточно глубоко, вызывали антинемецкие настроения и могли привести к различным недоразумениям.

Руководство дивизии, хорошо понимая это, делало все возможное для предупреждения эксцессов. Особенно это проявилось при марше на Восточный фронт, когда дивизии пришлось достаточно близко столкнуться с гражданским населением. Генерал-майор Буняченко в специальных приказах строжайшим образом запретил солдатам вступать в конфликты с немцами[140]. И действительно, вб время похода через Южную Германию, за которым пристально следила немецкая группа связи, злоупотребления не выходили за обычные рамки, ограничившись конфискацией овса у крестьян для прокорма лошадей и тому подобными инцидентами. Русские солдаты вполне дружески относились к немецкому населению, и это немало способствовало улучшению взаимопонимания.

На Одерском фронте, а также во время перехода в Богемию в апреле, несмотря на рост напряженности в отношениях с немецким командованием, число столкновений с населением и местными властями тоже было незначительно. Командиры подразделений строго относились к нарушениям. Так, перед уходом из Шнееберга состоялась даже сессия военного суда, на которой солдат артиллерийского полка был приговорен к расстрелу за систематические акты насилия. Боевой дух и дисциплина поддерживались буквально до последнего дня существования дивизии[141]. Это проявлялось в неизменной решимости власовцев идти в бой вплоть до того момента, когда дивизия едва не была раздавлена советскими танками под Шлюссельбургом. Лишь по недвусмысленному приказу Буняченко дивизия начала самораспускаться 12 мая 1945 года, и только тогда солдатами овладели паника и отчаяние.

Формирование 1-й дивизии РОА, начатое около 10 ноября 1944 года, завершилось в первые дни марта 1945 года. Между этими двумя датами произошла формальная передача 1-й и 2-й дивизии РОА, находившейся в процессе формирования, под командование генерала Власова. Торжественная церемония в Мюнзингене еще раз продемонстрировала, что РОА отныне является союзной армией[142]. Об этом говорит и тот факт, что прибывшие немецкие и русские гости, в том числе генерал-майоры Трухин и Ассберг, были размещены в лагере и гостинице „Гардт“ по принципу равенства и в соответствии с воинским званием. 10 февраля 1945 года, в день передачи дивизий, дивизионный командир на парадном плацу отрапортовал о прибытии соответствующих частей генералу Кестрингу. Затем Кестринг, Власов, полковник Герре и Буняченко устроили смотр войскам. После этого Кестринг передал Власову „600-ю и 650-ю русские пехотные дивизии“, сказав речь, которую закончил словами: „Ура главнокомандующему Вооруженными силами Комитета освобождения народов России!“. В этот момент на флагштоке рядом с военным флагом рейха взвился русский национальный флаг, который одновременно был поднят во всех местах расквартирования РОА. Зазвучал русский гимн „Коль славен наш Господь в Сионе“, исполнявшийся на популярную немецкую мелодию[143]. Затем Власов официально принял дивизии, обрисовав в короткой речи цели „нашей священной борьбы“. После исполнения национального гимна последовало вручение наград и был отслужен молебен. И наконец колонны 1-й дивизии начали марш в русском военном порядке и почти два часа шли мимо украшенной хвоей почетной трибуны, по сторонам которой стояли две полевые гаубицы, а их главнокомандующий по русскому обычаю подбадривал их приветственными возгласами вроде „Вперед, ребята“, „Молодцы“ и т.п. Вопреки программе, Власов не провозгласил „ура“ в честь Гитлера как верховного главнокомандующего, ограничившись прославлением „дружбы немецкого и русского народов“ и „солдат и офицеров русской армии“. День завершился большим банкетом для гостей в зале офицерского казино, украшенного в цвета русского флага, а солдаты меж тем — отчасти по собственной инициативе начали сдирать с форм германских орлов.