Чтение онлайн

«Гордые — недолговечны:

они подобны сновидению весенней ночью.

Могучие — в конце концов погибнут:

они подобны лишь пылинке пред ликом ветра» —

(Перевод Н. И. Конрада)

так вещает колокол в обители Гион. Этими словами, звучащими торжественно и величаво, начинается «Хэйке моногатари». Гордые — это Тайра, и век их оказался недолгим, могучие — это Тайра, и они погибли.

Самурайские усобицы не прекратились с приходом к власти дома Минамото, на смену ему приходят властители из других домов, и так продолжается вплоть до XVI столетия, когда сёгун Ода Нобунага предпринял первые шаги к объединению страны.

При знакомстве со сказаниями возникает ряд вопросов, нелегко поддающихся разрешению. К какому жанру следует отнести эти произведения, кто их авторы и какую позицию они занимают по отношению к изображаемым событиям и людям, их участникам и героям? Сказаниям свойственны многие черты, характерные для эпоса.

Главнейшая из них — масштабность изображаемых событий. Борьба Тайра и Минамото не была усобицей местного значения — она всколыхнула всю Японию. Самураи вставали под знамена того или другого из борющихся князей, образуя конные дружины, крестьяне сгонялись в пешие отряды, их хижины сгорали в огне пожаров, засаженные поля вытаптывались копытами самурайских коней. На протяжении трех десятилетий борьба двух могущественных домов определяла жизнь страны. Это были феодальные усобицы, близкие тем, которые раздирали общество и в Западной Европе и отразились там в ряде эпических циклов (например, во французских жестах цикла Гильома Оранжского).

Для стилистики сказаний типично обилие устойчивых поэтических формул. В описаниях боевых схваток ее характеризуют свойственные эпосу приподнятость и гиперболизм, динамика, передающая напряженность и быстроту действия. В изображении авторов сказаний сила и ловкость воинов превосходят все возможное для простых смертных. Воин способен орудовать глыбой камня, которую «и сотне человек трудно было бы сдвинуть с места», он «врезается в самую гущу пятисот конных воинов и гонит их с запада на восток и с севера на юг», ему удается неожиданным натиском «разметать врагов и уложить их крестом вокруг себя» и т. п. Гиперболически изображается могущество Киёмори. Так, застигнутый сумерками на переправе, он приказывает солнцу остановиться, и солнце, уже ушедшее за горизонт, снова появляется на небе. Киёмори велик и страшен и в самый час своей смерти: предавший огню религиозные святыни, он словно сгорает заживо, испепеленный внутренним огнем. Наряду с этим описания личных переживаний героев сказаний отличаются глубоким лиризмом, а строки, содержащие философские раздумья авторов, образуют ритмически организованные периоды, читающиеся, как стихи.

Язык сказаний насыщен китаизмами, лексика и обороты, характерные для речи придворной аристократии, перемежаются с речью простых дружинников, и все это вместе образует оригинальную стилистическую ткань, присущую в японской литературе только гунки. Н. И. Конрад полагает, что стиль гунки во многом связан с тем, что многочисленные сказания, вошедшие в их число, бытовали в устной традиции. Монахи-слепцы, бродившие по дорогам страны, сказывали их, аккомпанируя себе на струнном инструменте бива. Существование устной традиции, как и в западноевропейском эпосе, объясняет и тот факт, что, например, «Хэйке моногатари» известно более чем в ста вариантах.

Есть основания для того, чтобы рассматривать сказания (гунки) как эпические памятники Средневековья. Но наряду с приметами, восходящими к устному сказу, в сказаниях явственно проступают черты, которые сближают их с хрониками, историческими записями, т. е. с памятниками общекультурного значения, не относящимися к собственно художественной литературе. Это длинные списки титулов и званий действующих лиц, отступления, в которых рассказывается о строительстве того или иного храма, выдержки из китайских исторических хроник. Они соседствуют со страницами, обработанными с применением всех средств художественной стилистики и образности. Эту особенность сказаний можно, в свою очередь, объяснить, учитывая культурную обстановку того времени, когда они создавались как письменные произведения. До их появления в Японии существовали исторические хроники, а также слегка беллетризованные повествования, рассказывавшие о годах правления, о славе и могуществе регентов из дома Фудзивара, стоявшего у власти в период раннефеодальной монархии. «Беллетристика» же этого времени повествовала о частной жизни людей.

Новая эпоха, характеризующаяся острой политической борьбой, вовлекла в исторические события огромные массы людей, сделала их участниками и деятелями этих событий. Сюжетом художественных произведений становится сама историческая борьба, их героями — исторические деятели. И в ряде случаев авторы как бы не решаются оторваться от исторической документации, и это заставляет их подкреплять изображение событий вставками документального характера. Подчас и сами события излагаются хроникально. Так, еще тяготея к исторической хронике, рождается художественная литература об исторических событиях и исторических деятелях. К ней принадлежат гунки. Не приходится удивляться, что они писались прозой, и лишь кое-где в них встречаются стихотворные вставки, подаваемые как цитаты. Эта черта сказаний позволяет сопоставить их с исландскими сагами и ирландскими эпическими сказаниями, но японский эпос отражает иную, более развитую форму феодального строя.

В тесной связи с вопросом о жанре сказаний находится и вопрос об их авторах. История японской литературы не оставила последующим поколениям почти ничего, что могло бы послужить материалом для решения этого вопроса. Единственное прямое указание — оно относится к «Хэйке моногатари» — содержится в известном произведении XIV в. «Записки от скуки» («Цурэдзурэгуса»). Автор «Записок…» — поэт-отшельник Кэнко упоминает о том, что некий Юкинага, происходивший из аристократического рода и также нашедший убежище в монастыре, «сочинил» «Хэйке моногатари» и научил слепца-сказителя по имени Сёбуцу рассказывать его народу.

В целом история сложения сказаний может быть представлена следующим образом: отдельные эпизоды их рождались в устном виде в среде воинов-дружинников, большей частью еще не приобщившихся к письменной культуре. Затем они разносились по стране бродячими монахами-слепцами, постепенно складывались в циклы и в таком виде приходили в монастыри. Монастыри средневековой Японии, так же как и в средневековой Европе, были центрами культуры, здесь шла оживленная и кипучая жизнь.

Сюда сходились люди из всех уголков страны — крестьяне, бежавшие от поборов и притеснений, аристократы-изгнанники, не сумевшие сделать карьеру при дворе, и младшие сыновья родовитых фамилий, не получившие наследства, наконец, странствующие бива-бодзу — слепые сказители, приносившие в монастыри богатый запас сведений о бурных событиях междоусобных войн.

Ученые монахи составляли здесь летописи событий, переписывали старинные произведения — известно, например, что именно в монастыре в XIV в. был изготовлен древнейший из дошедших до нас списков первого литературного памятника Японии — «Кодзики». Так могли быть обработаны и записаны в монастыре и гунки. И хотя истоки их лежат в устном сказе, в них явственно ощущается позиция авторов, их взгляд на изображаемые события.

Авторы сказаний неуклонно и последовательно проводят через все повествование две основные идеи, строят изложение событий таким образом, чтобы эти идеи выступили как непреложные истины, как выражение закона. Одна из них — мысль о бренности, общей непрочности «всех человеческих деяний». «Хэйке моногатари» — эпопея, повествующая о судьбе Тайра и их гибели, излагающая события с точки зрения оправдания ими общего закона — «живущее погибнет». Целью безымянного автора является не столько повествование о возвышении Тайра, сколько рассказ об их падении. Отсюда и основной мотив, звучащий здесь: все суета сует, жизнь и мирская слава бренны.

Но, наряду с идеей бренности, непрочности, через все сказания проходит и другая, не менее активно выдвигаемая авторами мысль о гибельности стремления к власти тех, кто не имеет на нее законного права, пытается узурпировать ее. Так, приступая к изложению событий, автор «Хогэн моногатари» говорит: «Если правитель, вознесенный выше других, совершает ошибку, в стране происходят беспорядки, народ страдает. Если вассалы его, находясь под его управлением, изменяют своим правилам, они теряют свой род и свою семью и сами погибают… Им не избежать возмездия».