Чтение онлайн

День 28 августа кончался при самом мрачном настроении членов правительства. «Должен признать, — заявляет по этому поводу Керенский, — что внешне Милюков избрал очень удобную минуту, чтобы доказывать мне, что реальная сила на стороне Корнилова. День 28 августа был как раз временем наибольших колебаний, наибольших сомнений в силе противников Корнилова, наибольшей нервности в среде самой демократии. Кроме попыток компромисса, в это время был массовый “исход” из места, заведомо обреченного на погибель. Была одна такая ночь, когда я почти в единственном числе прогуливался здесь — не потому, что не хотел ни с кем вместе действовать. Просто создалась такая атмосфера кругом, что полагали более благоразумным быть подальше от гиблых мест». «Был один такой час, когда я не видел около себя и Некрасова, — прибавляет Керенский в другом месте. — Я никогда не забуду мучительно долгие часы понедельника и особенно ночи на вторник... Ответственность лежала на мне в эти мучительно тянувшиеся дни поистине нечеловеческая. Я с чувством удовлетворения вспоминаю, что не согнулся тогда под ее тяжестью, с глубокой благодарностью вспоминаю тех, кто тогда просто по-человечески пожалели меня»...

«Мучительно долгие часы» ночи на вторник тянулись бесконечно в субъективном сознании Керенского. Но, объективно говоря, этих часов было не так уж много. В течение самой ночи уже начали поступать сведения, что распоряжения Некрасова и Ливеровского по ведомству путей сообщения достигли своей цели и что движение корниловских войск к Петрограду вследствие железнодорожных трудностей затормозилось.

Мы видели, что в 2 часа 40 мин 27 августа генерал Корнилов, еще не зная о своем смещении, писал Савинкову по условию телеграммы, согласно которой корпус Крымова должен был сосредоточиться в окрестностях Петрограда к вечеру 28 августа». На 29 августа Корнилов, опять-таки по состоявшемуся соглашению, просил объявить Петроград на военном положении. Но в течение того же 27 августа произошел разрыв с Керенским, нужно признать, не предвиденный Корниловым. В своих показаниях Корнилов заявил, что он «не принял особых мер для поддержания связи (с Крымовым), потому что корпус направлялся в Петроград по требованию Временного правительства, и он не мог предвидеть такого положения дел, что связь его со Ставкой будет прервана приказом правительства же». К этому месту корниловских показаний Керенский делает ироническое примечание: «То есть, другими словами, генерал Корнилов предполагал, что и после предъявленных через В. Н. Львова требований и нашего разговора по прямому проводу я буду пребывать в спокойной уверенности, что никакой связи между “предложениями” из Ставки и приближением 8-го корпуса нет». С гипотезой о «заговорщике», глубоко обдумавшем заранее все свои шаги, такое предположение действительно несовместимо. Но оно вполне естественно относительно человека, который считал, что Керенский сам пошел на неизбежный шаг переустройства власти и после всех разговоров с Савинковым и В. Н. Львовым сам только что обещал приехать 28-го в Ставку, для выработки окончательного решения. В Петрограде «сговор» уже превратился в «заговор», но в Ставке еще некоторое время были уверены в том, что сговор состоялся. В сговор этот входила и «связь между» принятием «предложения из Ставки и приближением 3-го корпуса». Таким образом, и здесь самое простое объяснение есть самое правдоподобное. Корнилов говорил то, что думал. «Спокойная уверенность», в которой Корнилов пребывал до получения отставки, лучше всего это доказывает. Именно при таком объяснении сам факт получения отставки должен был произвести то действие «разорвавшейся бомбы», которое он произвел.

Остановка и разложение корниловских войск. Мы знаем уже, что Корнилов решил бороться, то есть осуществить то свое решение, на которое намекал Керенскому еще 10 августа. Он не подчинился отставке. Вместе с тем он — на этот раз впервые, уже в смысле открытой борьбы против правительства, подчинившегося большевизму, — приказал генералу Крымову немедленно отправить свои войска со станции Дно на Петроград. Но связь с генералом Крымовым была уже прервана. Этим генерал Корнилов объясняет «невыполнение Крымовым возложенной на него задачи». Этим же, по всей вероятности, объясняется и расстройство связи между приближавшимися войсками Корнилова и элементами, приготовившимися действовать в самом Петрограде.

Ф. Винберг в своих воспоминаниях, однако, объясняет дело иначе: «Несмотря на неумелость в ведении заговора, — говорит он, — на многие неблагоприятные обстоятельства, сыгравшие роковую роль, заговор до последнего момента мог бы увенчаться успехом, если бы не трусость и нечестность петроградских руководителей... Все в те первые два дня приближения корпуса Крымова (очевидно, 27 и 28 августа) было подготовлено так, что можно было без большого риска начать действовать. Но Гейман самую решительную ночь провел в Вилла-Роде, а Сидорин и Дюсиметьер именно тогда, когда от них все ждали решительного сигнала, последних распоряжений, исчезли бесследно, и нигде их нельзя было найти».

Это показание Винберга полностью подтверждается заявлением полковника Дутова В. Н. Львову в Оренбурге в январе 1918 г. После приведенных выше слов Дутова: «Между 28 августа и 2 сентября, под видом большевиков должен был выступить я, — Дутов продолжал: — Но я бегал в экономический клуб [84] звать выйти на улицу, да за мною никто не пошел».

Дальнейшим объяснением провала всей той части предприятия, которая была организована в Петрограде офицерами, может служить еще одно показание Винберга. Автор интересных записок указывает именно на то, что предназначенные на организацию суммы были «некоторыми крупными участниками злосчастного дела» попросту присвоены или прокучены.

В. Н. Львов по поводу этой подробности в мае 1921 г. в беседе со мной вспомнил про один эпизод, рассказанный ему лицом, участвовавшим в передаче денег офицерским организациям. Лицо это должно было передать офицерам очень значительную сумму. Но, приехав в назначенное место, оно застало «заговорщиков» в таком состоянии опьянения, что передать им денег не решилось.

Можно, таким образом, сделать вероятный вывод, что петроградские руководители в надлежащий момент оказались не на высоте положения и не проявили достаточной решимости. Объяснялось ли это, помимо указанных причин, чисто личными побуждениями или неуверенностью в прочности постановки всего дела, или сведениями о мерах, которые успел уже принять Керенский после беседы со Львовым, или, наконец, всеми этими мотивами вместе — все равно: в результате благоприятный момент в Петрограде был упущен.

Судьба генерала Крымова. Что оставалось при этих обстоятельствах делать генералу Крымову? Его положение глубоко изменилось в течение тех двух-трех дней, пока он был в походе. Из подчиненного начальника отряда, посланного на помощь правительству, с утра 28 августа он становился ответственным вождем инсургентов, двигавшихся на столицу с целью низложения этого правительства. Так завязался узел глубокой трагической коллизии, разрешившийся двумя днями позже самоубийством генерала Крымова. По убеждению, так же как и по долгу дисциплины, он не мог ослушаться своего непосредственного начальника, генерала Корнилова. Еще 29 августа он получил от него подтверждение приказания — продолжать движение на Петроград и «в случае дальнейшего перерыва связи действовать сообразно с обстановкой в духе моих первоначальных указаний». Как представлял теперь себе Крымов свою задачу соответственно изменившейся обстановке, видно из его приказа № 128, изданного утром 29 августа и цитируемого Керенским: 1. Объявляю копии телеграмм министра-председателя и верховного главнокомандующего (здесь приводилось объявление Керенского об отставке Корнилова и заявление Корнилова о «сплошной лжи» утверждений Керенского и об «открытом выступлении» против него)... 2. Получив телеграмму министра Керенского, командировал к командующему Северным фронтом (которому был теперь подчинен как командующий особой петроградской армией) за получением приказаний. Генерал Клембовский приказал передать.., что все командующие (см. их телеграммы Корнилову выше) признают в это тяжелое время верховным главнокомандующим лишь одного генерала Корнилова, все распоряжения которого действительны. А казаки давно постановили, что генерал Корнилов несменяем, о чем и объявляю для руководства (3-й корпус — казачий). 3. Сегодня ночью из Ставки верховного главнокомандующего и из Петрограда я получил сообщение о том, что в Петрограде начались бунты. Голод увеличивается еще и от того, что обезумевшие от страха люди при виде двигающихся к Петрограду своих же войск разрушили железную дорогу и тем прекратили подвоз продовольствия к столице. И каких же войск испугались? Тех, которые присягали на верность новому строю, которые и на Московском совещании громко заявили, что лучшим правлением в России они считают республиканский образ правления».

Утром того же 29 августа на ст. Дно из Могилева приехал генерал Краснов, только что видевшийся с генералом Корниловым в Ставке и назначенный командиром 3-го корпуса вместо Крымова, который получал теперь командование армией, в которую развертывался (на походе!) 3-й корпус вместе с Кавказской туземной дивизией. На станции был получен ночью другой приказ Крымова, заключавший в себе диспозицию и план Петрограда. По словам генерала Краснова, он вместе с командиром туземного корпуса князем Багратионом рассматривал эту диспозицию «таинственно, как заговорщики». В диспозиции были предусмотрены всевозможные подробности. «Какой дивизии занять какие части города, где иметь наиболее сильные караулы, — все было предусмотрено: и занятие дворцов и банков, и караулы на вокзалах железной дороги, телефонной станции, в Михайловском манеже, и окружение казарм, и обезоруживание гарнизона. Не было предусмотрено только одного: встречи с боем до входа в Петроград» [85] .

Наведя по телефону справки о том, что происходило, генерал Краснов составил себе следующее представление о положении военных операций утром 29 августа: «Третья бригада, шедшая во главе Кавказской туземной дивизии у ст. Вырицы наткнулась на разобранный путь. Черкесы и ингуши вышли из вагонов и собрались у Вырицы, а потом пошли походным порядком на Павловск и Царское Село. Между Павловском и Царским Селом их встретили ружейным огнем, и они остановились. По донесениям со стороны, вышедшие навстречу солдаты гвардейских полков драться не хотели, при приближении всадников убегали. Но князь Гагарин (командир 3-й бригады) не мог идти один с двумя полками, так как попадал в мешок. Надо было пододвинуть вперед эшелоны туземной дивизии и начать движение 3-го конного корпуса на Лугу и Гатчину. А где находился 3-й корпус, никто точно не знал. Где-то тоже на путях, а Уссурийская дивизия даже сзади. Надо было ударить по Петрограду силой в 86 эскадронов и сотен, а ударили одной бригадой князя Гагарина в 8 слабых сотен, наполовину без начальников. Вместо того, чтобы бить кулаком, ударили пальчиком — вышло больно для пальчика и нечувствительно для того, кого ударили».

По словам генерала Краснова, уже накануне в Ставке, ознакомившись с положением, он высказывал свои сомнения начальнику штаба походного атамана генералу Смагину и чинам его штаба, которые были тогда «уверены в полном успехе дела». Сомнения Краснова касались прежде всего военной стороны дела, но он указывал тут же на связь этой стороны с моральным состоянием войск. «Замышляется очень деликатная и сильная операция, требующая вдохновения и порыва, — coup d’etat [86] , для которого неизбежно нужна некоторая театральность обстановки. Собирали ли 3-й корпус под Могилевом? Выстраивали ли его в конном строю для Корнилова? Приезжал ли Корнилов к нему? Звучали ли победные марши над полем, было ли сказано какое-либо сильное, увлекающее слово?.. Нет, нет и нет. Ничего этого не было. Эшелоны ползли по железным путям, часами стояли на станциях. Солдаты толпились в красных коробках вагонов, а потом на станции толпами стояли около какого-нибудь оратора — железнодорожного техника, постороннего солдата, — кто его знает, кого. Они не видели с собой своих вождей и даже не знали, где они... Все начальство осталось позади. Корнилов задумал такое великое дело, а сам остался в Могилеве, во дворце, окруженный туркменами и ударниками, как будто и сам не верящий в успех. Крымов — неизвестно где; части — не в руках у своих начальников».

Подобные мысли приходили в голову не одному генералу Краснову. Впоследствии французский корреспондент Клод Ане поставил Корнилову прямой вопрос: как могло случиться, что, разорвав с Керенским, он сам не пошел на Петроград? Ведь если бы он был во главе войск, то пришел бы в Зимний дворец без выстрела. По словам Ане, ответ генерала Корнилова был следующий [87] :

«Мелкие причины ведут к большим последствиям. Если бы я был тем заговорщиком, каким рисовал меня Керенский, если бы я составил заговор для низвержения правительства, я, конечно, принял бы соответствующие меры. В назначенный час я был бы во главе своих войск и, подобно вам, я не сомневаюсь, что вошел бы в Петроград почти без боя! Но в действительности я не составлял заговора и ничего не подготовил. Поэтому, получив непонятную телеграмму Керенского, я потерял двадцать четыре часа. Как вы знаете, я предполагал или что телеграф перепутал, или что в Петрограде восстание, или что большевики овладели телеграфом. Я ждал или подтверждения, или опровержения. Таким образом, я пропустил день и ночь: я позволил Керенскому и Некрасову опередить себя... Железнодорожники получили приказы: я не мог получить поезда, чтобы приехать в окрестности столицы. В Могилеве мне бы дали поезд, но в Витебске меня бы арестовали. Я мог бы взять автомобиль, но до Петрограда 600 верст по дурным дорогам. Как бы то ни было в понедельник, несмотря на все трудности, я еще мог бы начать действовать, наверстать потерянное время и исправить сделанные ошибки. Но я был болен, у меня был сильный приступ лихорадки и не было моей обычной энергии».