Чтение онлайн

Сложность и внутренняя противоречивость мотивов, которыми Корнилов оправдывает свое решение, лучше всего помогают нам понять его психологию. Его решения идут далее того момента, к которому относятся. Тем самым подтверждается, что они были приняты раньше, чем этот момент наступил, — в предвидении, что наступление его неизбежно. Корнилов «не сдает своего поста» только для того, чтобы «предварительно выяснить обстановку». Вот решение, которое вполне исчерпывало бы необходимость момента. Он получил отставку в бумаге без номера, подписанной Керенским, который без Временного правительства не имел права, по его мнению, увольнять главнокомандующего: вот мотивировка, которой и ограничился бы человек осторожный, привыкший считаться с юридической стороной вопроса и с практическими соображениями. Корнилов приводит и эти формальные мотивы. Но не в его характере ограничиваться формальными основаниями. И тут же рядом, только что сказав, что он лишь хочет «предварительно выяснить обстановку», он заявляет, что он вообще «решил выступить открыто» и что цель его выступления — «давление на Временное правительство с целью освободить его от «предателей родины». Его действительное и настоящее основание — это его «убеждение, что правительство подпало под влияние безответственных элементов» и «отказывается от проведения программы», без которой Корнилов не представлял себе спасения родины. Хотя Корнилов и относит «усиление давления Совета рабочих и солдатских депутатов на правительство» к последнему моменту и утверждает, что он получил какие-то новые сведения об этом, но мы знаем, что никаких сведений этого рода он получить не мог. Мы видели, наоборот, что как раз не только Совет, но и солдатская секция приглашала к «беспрекословному исполнению военных приказов генерала Корнилова», «демократия» была весьма подавлена, и большевики, боясь сыграть на руку Корнилову, отказались от выступления (см. выше).

Представление Корнилова о том, что правительство подпало под влияние левых элементов, конечно, составилось не в эту последнюю минуту, а уже давно. И именно оно продиктовало ему — тоже не теперь, а давно — решение не покидать поста, если даже Керенский уволит его в отставку. Мы видели, что он прямо дал понять это Керенскому в Петрограде в разговоре 10 августа. Во время Московского совещания о предстоящей отставке Корнилова, так же как о неизбежном сопротивлении Корнилова этому решению, говорили как о фактах или совершившихся, или имеющих совершиться в ближайший срок. Это именно и напрягло отношения Корнилова с Керенским, который прекрасно понимал, что уволить Корнилова так, как он уволил Брусилова, Алексеева и многих других, — «как прислугу» — нельзя. Именно поэтому Керенский так страстно и ухватился за тот предлог к увольнению Корнилова, который, как он думал, дал ему В. Н. Львов. Именно поэтому он и не сумел отнестись к сообщению Львова и к вытекавшему отсюда положению объективно и спокойно. Со своей стороны Корнилов, как мы видели, уже 23-го в разговоре с Савинковым заявил категорически, что с Керенским, как с человеком «нерешительным и неискренним», вместе он больше работать не может, что в правительстве он окончательно изверился, ибо они предпочитают ему любимца Совета, генерала Черемисова, который отвергает его программу. Приходится сомневаться, был ли Корнилов полностью откровенен с Савинковым, когда в конце того же разговора принял вид человека, вполне успокоенного сообщениями собеседника, и когда просил Савинкова передать Керенскому, что будет соблюдать верность ему и правительству. Вернее, по-видимому, то, что он все-таки, несмотря на савинковские успокоения, продолжал думать или даже, как он выразился в своих показаниях, знать про себя, «что в Петрограде предвидится замедление издания Временным правительством акта о распространении закона смертной казни на тыл». Возможность такого «замедления» ведь, естественно, вытекала из психологии Керенского, а Савинков вовсе не был так близок к Керенскому, чтобы ручаться за его решения. Мы действительно видели, что, в то время как Савинков уверял Корнилова, что его программа будет немедленно осуществлена, Некрасов не скрывает от печати, что именно по вопросу о немедленности мнения в правительстве расходятся. И получив вместо ожидавшегося сообщения, что программа проведена, приказ об отставке, Корнилов вывел единственно возможное для него заключение: «Меня устраняют как главного инициатора программы»: значит, правительство «отказывается от проведения ее», и, следовательно, оно «снова подпало под влияние безответственных организаций». Если так, то остается действовать «открыто», то есть «заставить» правительство почерпнуть необходимую силу для проведения программы в собственной реконструкции, а для этого «произвести давление» на него путем «передвижения» военной силы к Петрограду. Решаясь «выступить открыто» для «давления» на правительство, Корнилов едва ли соображал, как называется этот шаг на языке закона и под какую статью уголовного уложения можно подвести его поступок.

Филоненко и Савинков отдаляются от Корнилова. Ближайшим последствием решения Корнилова не подчиниться приказанию Керенского было отдаление от него тех двух комиссаров, которые до этого момента работали вместе с ним: Филоненко и Савинкова. Оба пошли при этой неизбежной для них перемене позиций дальше, чем требовалось соображениями личной безопасности. Но роль М. М. Филоненко была особенно двусмысленна. Вечером 26 августа мы видели его в сообществе Завойко и Аладьина обсуждающим с Корниловым проект переустройства правительства, в котором Филоненко доставалось место в Совете обороны, а обоим последним — министерские посты. Днем 27-го князь Трубецкой застал в Ставке следующую сцену. Из кабинета вышли генералы Корнилов и Лукомский, причем последний просил Корнилова предоставить ему возможность хоть несколько минут переговорить с ним наедине. Когда оба ушли в кабинет, оставались Филоненко, Аладьин и Завойко, причем последний, выйдя оттуда, сообщил, что Филоненко только что просил арестовать его... Свою просьбу Филоненко объяснил тем, что как представитель Временного правительства он должен быть на его стороне, а между тем он всей душой сочувствует Корнилову. «Я говорил по этому поводу с Лукомским, — прибавляет князь Трубецкой, — и спрашивал его, арестован ли Филоненко. Лукомский ответил, что с него взято честное слово не выезжать». Интересно сравнить с этим рассказом объективного наблюдателя собственный рассказ Филоненко журналистам (10 сентября, «Русское слово»): «Накануне своего выступления Корнилов объявил меня арестованным. Я указал бывшему верховному главнокомандующему на ошибку, которую он совершает, ибо, если бы я своевременно уехал в Петроград, мною были бы приложены все старания к улаживанию конфликта... Корнилов был неумолим. Я тогда же заявил, что не перенесу позора и застрелюсь. Корнилов успокаивал меня, просил обождать один день» и т. д. Надо прибавить к этому, что М. М. Филоненко публично и в печати неоднократно заявлял, что «не считает мятежным шагом отказ генерала Корнилова сложить полномочия». Открытое неповиновение генерала Корнилова началось, по мнению Филоненко, с того момента, как он арестовал комиссара Временного правительства («Речь», 13 сентября), то есть исполнил просьбу комиссара Филоненко!

В. В. Савинков маневрировал гораздо искуснее. Мы видели, что уже в своем первом разговоре по проводу в 4 часа 27 августа он успел в присутствии многочисленных свидетелей отгородиться от генерала Корнилова. Правда, еще в 2 часа 40 минут 27 августа Корнилов послал ему, по соглашению (см. выше), следующую телеграмму, уже вытекавшую из его решения направить генерала Крымова на Петроград: «Корпус сосредоточивается в окрестностях Петрограда к вечеру 28 августа. Я прошу объявить Петроград на военном положении 29 августа. № 6394, генерал Корнилов, подл. подполковник Лукомский, Романовский». Но мы видели, что весь этот день и до раннего утра 28 августа Савинков еще стоял на точке зрения «недоразумения». Посылка к Петрограду 3-го корпуса вытекала еще из предыдущих соглашений. Савинкову нужно было только затушевать свое намерение направить войска не только против большевиков, но и против Совета. И в своем интервью 13 сентября он уже определенно стоит на точке зрения, что «само по себе движение кавалерии к Петрограду до 27 августа отнюдь не было направлено ни против Временного правительства, ни против Совета рабочих и солдатских депутатов. Наоборот, движение конного корпуса в Петроград было предпринято по приказу Временного правительства для защиты как Временного правительства, так и Совета, представителям которых в дни 3-5 июля грозила не меньшая опасность, чем министрам». Предположение объявить Петроград на военном положении было, хотя и после колебаний, также принято Керенским.

«Недоразумение кончилось и начинался мятеж» лишь с того момента, когда «Корнилов отвечал на телеграмму Керенского, что не считает себя смещенным и сохраняет за собой звание верховного главнокомандующего, задержал в ставке комиссара Временного правительства Филоненко и распорядился о немедленной отправке со ст. Дно по направлению к Петрограду кавалерийской туземной дивизии, поставив во главе ее генерала Крымова». Все эти три действия совершились в течение 27 августа, хотя мы и не знаем точно, когда именно они стали известны в Петрограде. По-видимому, уже после этого момента Савинков с разрешения Керенского имел второй разговор с Корниловым по прямому проводу, который он излагает следующим образом («Русские ведомости», 13 сентября): «Я объяснил генералу Корнилову, что все происшедшее, по моему глубокому убеждению, является недоразумением и что для него сейчас есть один выход: подчиниться решению министра-председателя, остановить движение войск на Петроград и немедленно приехать в Петроград, где инцидент должен быть освещен и разъяснен. В ответ на это генерал Корнилов заявил мне, что он больше не признает Временное правительство. Отдавая себе полный отчет в происшедшем и учитывая опасность, которая угрожала республике и свободе, я принял пост петроградского генерал-губернатора, то есть командующего войсками, которые пришлось бы двигать против Корнилова». «Таким образом, мне пришлось стать врагом того самого человека, которого я считал человеком безукоризненной честности и любящим Россию, как не многие ее любят, и к которому я питал не только уважение, но и привязанность. Я стал врагом генерала Корнилова, как я стал бы врагом всякого, кто пытался бы установить личную диктатуру, ибо я всю жизнь боролся за республику».

Последние слова звучат неискренно, и уже полной капитуляцией перед установившейся к 28 августа официальной терминологией была прокламация Б. В. Савинкова в его новом звании генерал-губернатора: «Граждане, в грозный для отечества час, когда противник прорвал наш фронт и пала Рига, генерал Корнилов поднял мятеж против Временного правительства и революции и стал в ряды ее врагов... Со всяким, посягающим на завоевания революции, кто бы он ни был, будет поступлено, как с изменником».

Воззвания и приказы генерала Корнилова. С Корниловым к вечеру 27 августа оставались только такие люди, как Аладьин и Завойко. И как Некрасов в Зимнем дворце, так эти люди в Ставке ночью на 28 августа нашли возможным и нужным форсировать положение. Как там, так и здесь окончательное решение было принято втайне от лиц, имевших ближайшее право в нем участвовать. Вот что рассказывает по этому поводу князь Г. Н. Трубецкой: «28 августа утром я спросил Лукомского, настаивал ли он на том, чтобы все вопросы решались при его как начальника штаба участии, и не произошло ли за ночь каких-либо новых событий. На первый вопрос определенного ответа от генерала я не получил (ответ, конечно, был бы отрицательным). На второй — кто-то из присутствовавших ответил, что была послана какая-то телеграмма, которую, как оказалось, ни он, ни генерал-квартирмейстер не читал. Мне стало ясно, что разрыв произошел... Уезжая из Ставки, я в вагоне получил распространявшийся там приказ № 1 и настолько был удивлен им, что усомнился в его подлинности. Мне стало ясно, что случайно люди подсунули его генералу Корнилову, который, не продумав его глубоко, подписал».

Последняя догадка кн. Трубецкого требует одной лишь поправки. Не может быть сомнения, что «приказы», которыми генерал Корнилов начал свое «открытое выступление», не были «случайно подсунуты» в эту самую ночь на 28 августа. Наоборот, они были заготовлены заблаговременно, в ожидании событий и, вероятно, неоднократно обсуждались в том кругу доверенных людей, для которого даже и генерал Лукомский был человеком чужим и лишним. На содержании приказов очень характерно отразилось политическое миросозерцание этого круга лиц, включая и генерала Корнилова, которому принадлежит авторство по крайней мере одного из приказов.

Приводим прежде всего целиком тот приказ, на который ссылается князь Трубецкой и который был действительно формальным объявлением войны Временному правительству. Вот содержание этого приказа, датированного 27 августа:

«Телеграмма министра-председателя за № 4163 во всей своей первой части является сплошной ложью. Не я послал члена Государственной думы В. Н. Львова к Временному правительству, а он приехал ко мне как посланец министра-председателя. Тому свидетель член Государственной думы Алексей Аладьин. Таким образом, совершилась великая провокация, которая ставит на карту судьбу отечества. Русские люди, великая родина наша умирает. Близок час кончины. Вынужденный выступить открыто, я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное правительство под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского генерального штаба, убивает армию и потрясает страну внутри.

Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне в эти грозные минуты призвать всех русских людей к спасению умирающей родины. Все, у кого бьется в груди русское сердце, все, кто верит в Бога, — в храмы; молите Господа Бога об явлении величайшего чуда — спасения родимой земли. Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения великой России, и клянусь довести народ — путем победы над врагом — до Учредительного собрания, на котором он сам решит свои судьбы и выберет уклад своей новой государственной жизни. Предать же Россию в руки ее исконного врага — германского племени — и сделать русский народ рабами немцев я не в силах и предпочитаю умереть на поле брани и чести, чтобы не видеть позора и срама русской земли. Русский народ, в твоих руках жизнь твоей страны. Генерал Корнилов».

Это первое, по дате напечатания, объявление генерала Корнилова не было первым по замыслу. Готовя свое выступление еще до появления В. Н. Львова в Ставке и до телеграммы Керенского за № 4163, Корнилов при содействии своих приближенных уже заранее заготовил обращение к народу, казакам и крестьянам. В своем окончательном виде эти обращения появились, однако, лишь 28 августа — после того, как генерал Корнилов получил копии телеграмм, адресованных Керенскому и датированных тем же днем, от главнокомандующих фронтами генералов Клембовского, Балуева, Щербачева и Деникина. Клембовский писал, что «не может во имя преданности и любви к родине принять должность верховного главнокомандующего вместо Корнилова, так как не чувствует в себе ни достаточных сил, ни достаточного умения для столь ответственной работы в переживаемое тяжелое и трудное время» и «считает смену верховного главнокомандующего крайне опасной, когда угроза внешнего врага целости родины и свободе повелительно требует скорейшего проведения мер для поднятия дисциплины и боеспособности армии». Балуев выражал полное согласие с Корниловым относительно мер для поднятия боеспособности армии и заявлял, что «считает уход генерала Корнилова гибелью для армии и России», ибо «увольнение его показывает, что проектированные меры правительством не принимаются», а меры эти безотлагательны, и генерал Корнилов есть «единственный человек в России, способный своей железной волей водворить в армии порядок». Щербачев также признавал смену Корнилова «крайне опасной в военном отношении». «Разделяя меры, предложенные им для поднятия дисциплины», он считал своим долгом заявить, что «смена генерала Корнилова неминуемо гибельно отразится на армии и защите России», и обращался к патриотизму Керенского с мольбой «во имя спасения родины сохранить армию от раскола». Деникин выражался еще прямее: «Я солдат и не привык играть в прятки... Оставление свое на посту» после своего резкого доклада 16 июля Деникин «понял как сознание Временным правительством своего тяжкого греха перед родиной и желание исправить содеянное зло». Узнав о смене Корнилова и «видя в этом возвращение власти на путь планомерного разрушения армии и, следовательно, гибели страны», Деникин «доводит до сведения Временного правительства, что по этому пути он с ним не пойдет».

«Поддержанный в своем решении всеми главнокомандующими фронтами», Корнилов объявил теперь в своем «обращении к народу», что он решился «не подчиниться приказанию Временного правительства» и «предпочитает смерть устранению его от должности верховного». «Будущее России, — заявлял Корнилов, — находится в слабых, безвольных руках. В минуты, когда подступы к обеим столицам почти открыты для победного шествия торжествующего врага, Временное правительство, забывая великий вопрос самого независимого существования страны, кидает в народ призрачный страх контрреволюции, которую оно само своим неумением к управлению, своей слабостью во власти, своей нерешительностью в действиях вызывает к скорейшему воплощению». Вследствие слабости правительства «надменный враг, посредством подкупа и предательства распоряжавшийся у нас в стране, как у себя дома, несет гибель не только свободе, но и существованию народа русского». Однако вне всякого соответствия с тяжестью этих обвинений — почти в сознательном предательстве — Корнилов, «избегая всяких потрясений, предупреждая пролитие русской крови в междоусобной брани и забывая все обиды и оскорбления», обращался к Временному правительству с торжественным приглашением: «Приезжайте ко мне в Ставку и совместно со мной выработайте и образуйте такого рода состав правительства народной обороны, который, обеспечивая победу, повел бы народ русский к великому будущему».