История второй русской революции
Шрифт:
Мы видели, что Корнилов начал движение, получив предварительно определенные заявления командующих фронтами об их солидарности с ним. Действительно, ночью на 28-е правительству стало ясно, что генерал Клембовский, которому Керенский передавал верховное командование, не склонен принять его. «Воспользовавшись предоставленными ему полномочиями, он распорядился по линиям железных дорог немедленно возобновить переброску войск генерала Корнилова, “остановленную распоряжением Некрасова”» («Русское слово»). Утром 28-го Керенский получил приведенные выше телеграммы Клембовско-го, Балуева, Щербачева и Деникина. В час ночи стало известно (потом это сообщение, переданное газетам через бюро печати при Временном правительстве, оказалось неверным), что от генерала Каледина на имя Керенского поступила телеграмма, в которой первый выборный атаман Донского войска предлагал Временному правительству принять условия, выдвинутые Корниловым, причем заявлял, что в случае отрицательного решения он отрежет Москву от снабжающего ее юга.
Общее впечатление всех приведенных известий на правительство и на наиболее осведомленные круги столичного общества было самое удручающее. В течение дня впечатление это постепенно сгущалось, дойдя к середине дня до состояния полной паники. Успех Корнилова в этот момент казался несомненным. Одним из наиболее уверенных в нем оказался Н. В. Некрасов, сообщивший своим друзьям, что дело окончательно проиграно и остается только честно умереть, ибо сопротивление бесполезно. Некоторые видные вожди Совета рабочих и солдатских депутатов, предчувствуя свою участь в случае победы Корнилова, спешили уже приготовить себе заграничные паспорта. Паническое настроение быстро распространилось и в столице, о чем свидетельствует масса преувеличенных слухов, в свою очередь усиливавших подавленное настроение руководящих кругов.
Попытки посредничества. Мысль о посредничестве как о единственном средстве вовремя остановить придвинувшуюся вплотную гражданскую войну в этой обстановке рождалась сама собой. Еще накануне, 27-го, мысль эта приняла форму резолюции в совете Союза казачьих войск Настроение казаков больше всего склоняло их к нейтралитету между борющимися сторонами и делало из них естественных посредников. «Мы будем помогать России, пока будет надежда спасти ее, а когда мы эту надежду потеряем, то мы все уйдем на Дон и отгородимся от России таможенной чертой». Вот мысли, которые давно уже бродили в головах руководителей казачества. В эти дни они приняли вид слуха, будто атаман Каледин отзывает все казачьи войска на Дон и хочет отрезать Дон от остальной России. В 11 часов вечера 27 августа Союз казачьих войск, выслушав доклад сочленов Грекова и Авдеева, вызванных к главнокомандующему округом, «обсудил создавшееся положение» и признал «своим гражданским долгом принять возможные меры к предотвращению гражданской войны», а «если этот конфликт не будет безотлагательно ликвидирован.., командировать к Временному правительству для предложения услуг совета по принятию необходимых мер к ликвидации конфликта... и для предотвращения братоубийственного столкновения М. А. Караулова (члена Государственной думы и атамана терского войска), полковника А. И. Дутова и А. И. Еникеева.
Во время беседы с казачьей делегацией Керенский потребовал от казаков письменного отказа от насильственного проведения в жизнь резолюции Союза казачьих войск о несменяемости Корнилова, как бы подчеркивая этим, что лишь при этом условии будет считать казаков нейтральными в завязавшемся столкновении. Делегаты, однако, отказались выдать такой документ. Они предложили со своей стороны поехать к Корнилову, чтобы убедить его отказаться от гражданской войны. Если Корнилов не послушает их, то в таком случае они призовут все казачество стать на сторону Временного правительства. Совет союза одобрил этот план, и Керенский согласился; в ночь на 28 августа казаки получили от Савинкова письменный пропуск в Ставку. Но днем 28-го Керенский взял свое разрешение обратно [82] . Совет союза признал в отказе «акт недоверия к казакам, которых правительство подозревает, по-видимому, в симпатиях к Корнилову», и в новой резолюции постановил «выразить свое глубокое сожаление по этому поводу и сложить с Совета всякую ответственность за дальнейшее развитие конфликта».
82
Керенский мотивировал этот отказ тем, что «при создавшихся условиях никаких посредничеств, никаких поездок для урегулирования не может быть, так как вопрос перешел в совершенно другую стадию» (с. 149).
После полудня у друзей Керенского возник новый план. В. В. Вырубов обратился к находившемуся в Зимнем дворце в квартире Ф. А. Головина П. Н. Милюкову и предложил ему устроить свидание с Керенским для обсуждения возможности посредничества. П. Н. Милюков согласился. Было решено просить и генерала М. В. Алексеева, находившегося в Зимнем дворце, принять участие в беседе. Керенский принял Милюкова и генерала Алексеева у себя в кабинете. П. Н. Милюков сообщил ему, что, получив за день перед тем приглашение от Корнилова ехать в Ставку, он усматривает в этом формальное основание поехать туда, если бы его посредничество оказалось нужным. Керенский резко ответил на это, что Корнилова он может рассматривать только как мятежника, с которым не может быть никаких разговоров, что долг общественных деятелей публично осудить Корнилова, как они осудили большевиков в дни 3-5 июля, и что партия народной свободы должна бы уже, взвесив, на чьей стороне сила, окончательно встать на ту или другую сторону. Не отвечая на оскорбительный тон намеков Керенского, П. Н. Милюков лишь подчеркнул, что ведет этот разговор не для личного удовольствия и не для взаимных попреков. Он указал затем, что на точку зрения учета сил по необходимости приходится стать не партии, а самому правительству, и посоветовал Керенскому отказаться от строго формальной точки зрения нарушенного закона. При всем формальном сходстве между 3-5 июля и движением Корнилова, говорил далее П. Н. Милюков, между ними имеется та существенная разница, что мятеж большевиков грозил воцарением полной анархии, тогда как планы Корнилова имеют целью спасти Россию от окончательного распада. Именно поэтому он лично не склонен выступать с формальным осуждением Корнилова. Совершенно неожиданно Керенский заявил тогда: «Я не могу лично вести переговоры с Корниловым, но если какая-нибудь группа общественных деятелей считает, что она имеет за собой силу, в таком случае я готов уступить этим лицам власть, и пусть тогда уже они ведут переговоры с Корниловым». Принимая это за обычный прием Керенского — кажущейся уступкой проникнуть глубже в мысль собеседника, в котором он подозревает врага, П. Н. Милюков ответил, что он не имел в виду этого способа выхода из трудного положения. Однако в течение дальнейшей беседы Керенский еще раз вернулся к своему предложению [83] .
83
В комментариях к своим показаниям («Дело Корнилова», с. 142–145) Керенский умалчивает об этой части нашей беседы и излагает ее следующим образом: «Милюков явился ко мне с предложением посредничества и с заявлением, что вся реальная сила на стороне Корнилова»... Приведя затем показание генерала Алексеева об этом свидании, Керенский продолжает: «Я должен сказать, что тогда у меня в кабинете генерал Алексеев все время молчал, за исключением нескольких слов о положении фронта при создавшемся безначалии, и для меня даже было не совсем ясно, зачем он присутствовал при моем объяснении с М. Во всяком случае в 3 часа дня 28 августа мне и в голову не приходило, что передо мной сидят не только единомышленники, но еще единомышленники, являющиеся ко мне с некоторого собрания, как я потом узнал (из изложения в тексте видно, что надо понимать под этими таинственными намеками). Едва ли нужно говорить, что на ту мотивировку необходимости продолжать переговоры, которая изложена в показаниях генерала Алексеева, в разговоре со мной Милюков ни разу даже не намекнул, ибо, если бы это случилось, то ему... не пришлось бы свою беседу довести до конца (вероятно, К. подразумевает здесь слова Алексеева: «Так как представлялось весьма вероятным,что в этом деле генерал Корнилов действовал по соглашению с некоторыми членами Временного правительства и что только последние дни 26–28 августа это соглашение было нарушено или народилось какое-то недоразумение»). Милюков аргументировал интересами государства, патриотичностью мотивов выступления генерала Корнилова, заблуждающегося только в средствах и, наконец, как ultima ratio (последний довод) он привел мне решающий, по его мнению, и реальнейший довод — вся реальная сила на стороне Корнилова (в действительности я вовсе не был уверен в успехе Корнилова и лишь вернул Керенскому его довод, иронически направленный к партии народной свободы).
На это, помню, я ему ответил, что предпочитаю погибнуть, но аргументу силы права не подчиню (это было очень эффектно, но этого не было сказано, так же как и последующего); что меня удивляет, как можно являться (я явился к К. с его согласия и считал его предварительно осведомленным о цели беседы) с предложением переговоров ко мне, министру-председателю, после того как генерал Корнилов осмелился объявить членов Временного правительства агентами германского штаба (текст воззвания Корнилова мне был тогда неизвестен)... Да, я был страшно взбешен; я страшно возмутился (беседа велась в самом сдержанном тоне с обеих сторон), что Милюков совершенно не реагирует на этот более чем недопустимый выпад Корнилова (повторяю, об этом вовсе не было речи), хотя во Временном правительстве сидят его ближайшие политические друзья (смотревшие, впрочем, на Чернова приблизительно так же, как и Корнилов)... Помню также, как во время этого разговора, когда я указывал Милюкову, что мое отношение к выступлению Корнилова не может быть иным, чем мое отношение в июле к большевикам, что с точки зрения государственной власти тогда и теперь положение совершенно одинаково, что правительство стоит перед такой же попыткой насильственного захвата власти и т. д. Помню, как Милюков из разницы мотивов преступления — разницы мотивов не отрицал, не отрицаю и я, — приходил к требованию различного отношения власти и к самому преступлению (ср. то, что в той же книге — напр., с. 184, — Керенский говорит о неудобстве, «по многим соображениям, исследований в сторону» прикосновенности казачьих войск к восстанию, чтобы «не создавать новых поводов для розни»). Передо мной был июльский Мартов наизнанку.
Министры предлагают заменить Керенского Алексеевым. Допуская возможность, что оно не случайное, П. Н. Милюков по окончании беседы передал о предложении Керенского своим политическим друзьям в Зимнем дворце и указал на генерала Алексеева как на такого заместителя Керенского, против которого генерал Корнилов бороться не будет. Когда эта идея была передана Керенскому, он возразил, что генерал Алексеев при беседе все время молчал и что он, наверное, не примет кандидатуры. Чтобы устранить возможность такого возражения, П. Н. Милюков тотчас же (это было около 6 часов) взял автомобиль и съездил к генералу Алексееву, помещавшемуся в отдельном вагоне на Царскосельском вокзале. Генерал Алексеев дал свое согласие, причем обменялся с П. Н. Милюковым мыслями относительно способа улаживания дела с генералом Корниловым. С этими сведениями П. Н. Милюков вернулся в квартиру Ф. А. Головина, в которой тогда квартировал и Ф. Ф. Кокошкин.
Как раз в это время начиналось заседание бывших министров — на этот раз в полном составе, вместе с окончательно ушедшими членами партии народной свободы. Только что приехавший из Москвы по вызову Керенского Н. М. Кишкин прошел прямо на заседание, но П. Н. Милюков переслал ему записку о своих контактах с генералом Алексеевым. Об этом был подробно осведомлен и Ф. Ф. Кокошкин.
Вернувшись поздно ночью с заседания, Кокошкин и Кишкин сообщили о нем приблизительно те же сведения, которые были потом изложены Ф. Ф. Кокошкиным в «Русских ведомостях» (1 сентября).
«Во время этого совещания были получены особенно тревожные сведения относительно продвижения корниловских войск. В связи с этим были высказаны различные предположения о том, как надлежало бы построить в таких обстоятельствах правительственную власть. С. Н. Прокоповичем была высказана мысль о создании директории. Была также высказана — и встречена сочувствием и правой, и левой части кабинета — мысль о включении в состав директории генерала Алексеева. С этого момента имя генерала Алексеева называлось уже при всякого рода комбинациях реорганизации власти, и он намечался на различные посты. Ф. Ф. Кокошкиным была высказана мысль о том, чтобы в настоящих тягостных условиях генерал Алексеев был поставлен во главе правительства. Один из министров-социалистов высказал мнение, что, может быть, надлежит вступить в переговоры с генералом Корниловым для предупреждения гражданской войны. Были голоса и за то, что представлялось бы целесообразным, чтобы А. Ф. Керенский в таких условиях сложил с себя власть. Один из министров признавал положение безвыходным, так как через несколько часов корниловские войска, вероятно, уже будут в Петрограде. Никакого определенного решения на этом совещании (ведь это было «частное» совещание отставных министров) принято не было. К сообщенному здесь Ф. Ф. Кокошкин в разговоре со мной прибавлял и другие интересные черты о вечернем заседании 28 августа. Предложение об уступке власти кому-либо другому сделано было самим Керенским с прямой ссылкой на его беседу с П. Н. Милюковым. Открытых сторонников сохранения им власти на заседании не оказалось.
Напротив, ряд министров высказался в пользу его ухода. А. С. Зарудный подверг при этом весьма резкой критике все поведение Керенского в деле Корнилова. Как кажется, именно он закончил предложением войти в переговоры с Корниловым. Мнение о безвыходности положения принадлежало Н. В. Некрасову. Вероятно, на этом же заседании и Терещенко высказал мнение, о котором вспоминает Керенский в своих показаниях (с. 152): «Это дело надо ликвидировать так, чтобы отправить за штат обоих — и Керенского, и Корнилова, удовлетворив обе стороны взаимным жертвоприношением». Кандидатура генерала Алексеева в премьеры поддерживалась несколькими членами бывшего кабинета, и у Ф. Ф. Кокошкина осталось впечатление, что если бы состоялось голосование, то за Алексеева могло бы оказаться в этом совещании большинство голосов... Но тут «частное совещание» было прервано. А. Ф. Керенский спросил после него мнение Некрасова, обещавшего лишь двое суток тому назад идти с ним «до конца» и форсировавшего положение, приведшее к гражданской войне. Увы, сама поза Некрасова свидетельствовала о его душевном состоянии... Он лежал на диване и угрюмо молчал. Принужденный отвечать определенно, он присоединился к тем, кто советовал Керенскому уйти.
Этот момент был концом дружбы и министерской карьеры члена «триумвирата». Керенский колебался недолго. В соседней комнате его ждала депутация от Совета рабочих и солдатских депутатов, и здесь по крайней мере он мог быть уверен, что ему не посоветуют ни вступить в переговоры с генералом Корниловым, ни уступить свое место для этой цели генералу Алексееву. Еще раз вкус ко власти взял верх над требованиями, повелительно диктовавшимися интересами России...
Декларация союзных послов. Раньше, чем закончился этот день, была сделана и еще одна — третья и последняя — попытка посредничества, но уже совершенно безнадежная. Попытка эта принадлежала представителям союзных держав. Поздно вечером 28 августа сэр Джордж Бьюкенен вручил М. И. Терещенко следующую декларацию: «Представители союзных держав собрались под председательством сэра Джорджа Бьюкенена для обсуждения положения, создавшегося в связи с конфликтом между Временным правительством и генералом Корниловым. В сознании своего долга оставаться на своем посту для оказания в случае надобности защиты своим соотечественникам они вместе с тем считают своей важнейшей задачей необходимое поддержание единства всех сил России в целях победоносного продолжения войны, ввиду чего единодушно заявляют, что в интересах гуманности и желания устранить непоправимое бедствие они предлагают свои добрые услуги в единственном стремлении служить интересам России и делу союзников».
Дело правительства было, конечно, воспользоваться или не воспользоваться этим предложением. Но в интересах союзников было, чтобы их именем не пользовались против Корнилова. Это было сделано в официальном заявлении политического управления Военного министерства, «что Корнилов не может рассчитывать на поддержку союзных держав» и что «державы надеются на скорейшую ликвидацию мятежа». Эту и подобные попытки союзники пресекли, настояв по инициативе американского посла на напечатании их заявления от 28 августа. Они сделали этот шаг уже непосредственно от себя, о чем свидетельствовало следующее добавление: «Некоторые газеты, упоминая в связи с переживаемыми событиями представителей союзных держав, приписывают им выступление, имеющее целью либо поддержку, либо подавление действий генерала Корнилова. Едва ли есть надобность опровергать подобное сообщение, столь противоречащее роли союзников по отношению к русским внутренним делам». «Во избежание недоразумений» союзники напечатали свою декларацию с «предложением добрых услуг для избежания кровопролития и гражданской войны». Публикация этой декларации с пояснением в тот момент, когда дело Корнилова уже было проиграно (31 августа), ярко подчеркнуло контраст между дипломатическими выражениями документа и действительными намерениями его авторов.