Чтение онлайн

Сержант Никаноров внимательно вслушивался в речь комбата и всё более и более изумлялся тому, как этот простой интеллигентного вида майор может так связно говорить и запоминать названия немецких дивизий, имена и фамилии немецких командиров. Да тут, прежде чем их выговорить, сам чёрт рога себе сломает!..

«Лобастый у нас майор, — сделал вывод сержант. — Путёвый мужик!..».

И снова начал вслушиваться в речь комбата, потому что она теперь касалась и его, механика-водителя. А Плетенюк говорил о том, что новые тяжёлые танки «тигр» и самоходные орудия «фердинанд» имеют сильную лобовую броню. Кроме брони, они имеют восьмидесятивосьмимиллиметровую пушку с большой дальностью прямого выстрела. И в этом их преимущество перед нашими танками, вооружёнными семидесятимиллиметровой пушкой.

«Да, — подумал Никаноров, — чтобы объегорить такого хищника, нужно идти только в ближний бой, да лучше маневрировать, да в борта «тиграм» снаряды засаживать…»

Мысли сержанта подтвердил своими словами Плетенюк, образно выразившись, что в предстоящем танковом сражении нужно идти в рукопашную схватку или, как выражаются моряки, взять противника на абордаж.

Комбат вскоре отпустил механиков-водителей, уже не приказав им на прощание, а попросив приложить все свои силы и умения в грядущем кровавом бою.

Младший лейтенант Тришкин кивнул Никанорову — иди, мол, к экипажу, я скоро буду, и сержант не спеша побрёл в сторону своего танка. Но вскоре остановился, увидев сквозь просвет лесополосы жёлтое море поспевающих хлебов.

Сержант Никаноров вошёл в жёлтую, по пояс вымахавшую пшеницу. Под лёгким дуновением ветерка она волновалась, и словно дрожь пробегала по ней. Совсем как у него, у сержанта, перед каждым боем. Но эта дрожь не была предвестником страха: просто перед надвигающимся сражением тело и дух готовились к предстоящему испытанию, сулившему неизвестность-то ли жизнь, то ли страшную рану, то ли мгновенную смерть.

— Иван? — прошелестел совсем рядом вопрошающий голос, и он, вздрогнув от неожиданности, обернулся. — Иван! — голос был женский и уже утверждающий, что он, Иван Никаноров, и на самом деле тот, кем он есть, за кого его принимают.

Не успел он что-нибудь подумать и разглядеть — кому принадлежал этот голос, как женская фигурка в солдатской гимнастёрке метнулась к нему: ласковые руки крепко обхватили его сильную шею, и тотчас губы его почувствовали страстное прикосновение других губ.

— Иван!.. Родной!.. Милый!..

Он неловко оторвался от прижавшейся к нему девушки и, не выпуская её из своих рук, долго, с минуту, наверное, вглядывался в её лицо.

— Валентина?… Ты ли это?…

Валентина Озерова была его землячкой. В одном селе родились, вместе в школу ходили. Только он на два года был её постарше. Когда Никаноров школу оканчивал, вспыхнула между ними горячая любовь, и во что бы она переросла — трудно сказать, возможно, и поженились бы, если бы не эта проклятая война!..

Он уходил на фронт. И эта синеглазая Валюха Озерова провожала его. Провожала и плакала, не вытирая слёз, льющихся из синевы. И обещала ждать его, лишь бы живым вернулся с войны.

Сержант Никаноров до боли в глазах всматривался в лицо Валюхи, веря и не веря, что перед ним стоит она, его любимая и единственная женщина.

— Ты как здесь оказалась? — наконец, хриплым от волнения голосом проговорил он.

— Как?… Как все. Окончила курсы медсестёр и… на фронт.

— Да как же это!.. Я не могу поверить!.. Честное слово…

И они замолчали. Не выпуская друг друга из объятий, жадно, с какой-то непонятной тревогой смотрели друг другу в глаза. Слов, таких необходимых именно сейчас, почему-то не находилось.

Их тревожное и радостное молчание прервал крик заряжающего Гончарова:

— Сержант Никаноров! Срочно к младшему лейтенанту Тришкину!

— А-а, чёрт! — прохрипел сержант и извиняющимся голосом добавил: — Слышишь, вызывают меня.

— Да, слышу.

— Мне можно попозже тебя увидеть?

— Зачем спрашиваешь? Конечно же, можно.

— А где?… Где найти-то тебя?

— Мы здесь, неподалёку, — начала объяснять Валентина.

— Товарищ сержант! — опять прокричал Гончаров. — Вас командир танка кличет!

Никаноров оторвался от девушки и, то и дело оглядываясь, поспешил на зов. Около Гончарова остановился, ткнул ему пальцем в пуговицу гимнастёрки:

— «Кличут!» Не глухой, и с первого раза тебя, зануду, услышал… Пошли, посыльный!

Младший лейтенант Тришкин вызывал сержанта вот зачем. После длительного марша он решил заставить экипаж своей «тридцатьчетвёрки» проверить танк — мало ли что могло случиться в организме стальной машины за такой много— соткилометровый пробег. Вот и пришлось Никанорову, Татарскому и Гончарову «колдовать» над танком до самого вечера. Сам Тришкин куда-то отлучился на это время, на прощание сказав разочарованным членам экипажа словами Суворова насчёт того, что, мол, трудитесь, ребятки, — тяжело в ученьи — легко в бою.

Когда Тришкин вернулся, танк к бою был уже готов, а рядовые — заряжающий Гончаров, наводчик Татарский и оставшийся за старшего механик-водитель сержант Никаноров в расслабленных позах полёживали на траве у «Т-34» и покуривали.

— Ну что, орлы, всё на мази? — спросил младший лейтенант.

— Так точно, — козырнул в ответ Никаноров. — Комар носа не подточит.

— Понял. Так что не стоит и проверять?

— Воля ваша: хотите — испытайте, не хотите — не нужно. Но поверить на слово вы нам должны, не для дяди чужого ведь делали, для себя.

— Ну-ну, сержант, не обижайтесь. Я хоть и молодой, но всё понимаю.

Никаноров вздохнул и посмотрел командиру прямо в глаза:

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться по личному вопросу?

— Разрешаю. Обращайтесь.

Сержант немного смутился:

— Понимаете, вопрос настолько личный, что нам необходимо переговорить, как выражаются французы, тэт-а-тэт.

— Ничего себе! — громко, с деланным изумлением прошептал на ухо Татарскому Гончаров, а Татарский даже присвистнул.

Тришкин укоризненно посмотрел на них и, взяв сержанта за локоть, повёл его в сторону. Отойдя на приличное расстояние, они остановились.

— Ну, чего вам, сержант?

— Понимаете, товарищ младший лейтенант, я сегодня случайно встретил свою землячку… Короче, невесту… Она в медчасти здесь, неподалёку. Три года не виделись…

— Понял, — сказал Тришкин и, поглядывая вверх, в безоблачное июльское небо, крепко задумался, словно забыв о стоящем рядом сержанте, о его смущённой просьбе.