Чтение онлайн

Так думал в эту бессонную ночь сержант Никаноров. И не знал он, что не спят вместе с ним сейчас многие. В том числе и генерал Ротмистров. Генерал думал. Вчера противник пытался их упредить и захватить Прохоровку. Это на них, на немцев, он вчера с Василевским наткнулся… Обстановка внезапно осложнилась: ранее намеченный исходный район для контрудара оказался — увы! — в руках гитлеровцев. Всё теперь следовало проводить заново — выбор огневых позиций артиллерии, рубежей развёртывания и атаки, и всё прочее и прочёс, и всё для того, чтобы чётко и грамотно управлять войсками в вою. Задача, конечно, была сложная, но с ней все органы штаба армии, командиры и штабы корпусов, бригад и частей справились в самое короткое время, то есть в считанные часы. 13 боевом приказ были внесены необходимые коррективы. А именно: 18-му танковому корпусу генерал-майора Бахарова надлежало наступать на нравом фланге, и он усиливался полком противотанковых пушек. Корпус был обязан наступать вдоль реки Псел и атаковать позиции противника на рубеже Андреевки, что северо-западнее совхоза «Комсомолец». В центре наносил удар немцам 29-й танковый корпус генерал-майора Кириченко: его задача — совместно с самоходно-артиллерийским полком разгромить вражескую танковую группировку, действующую западнее железной дороги на Прохоровку. Ну а что же левый фланг? Здесь, с рубежа Беленихино, должен был наступать 2-й гвардейский Тацинский танковый корпус полковника Бурдейного. А резерву, возглавляемому генерал-майором Труфановым, ставилась задача сосредоточиться в районе Правороти и прочно обеспечить левый фланг армии. Но резерву не пришлось отдохнуть перед боем: в четыре утра постудил приказ Ватутина о том, чтобы срочно направить резерв в полосу действий 69-й армии: неприятель отбросил части 81-й и 92-й гвардейских стрелковых дивизий и овладел Ржавцом, Рындникой и Выползовкой…

… Конечно, сержант мыслил не так, как генерал, не в таких масштабах. И всё-таки, глядя на близко вспыхивающие зарницы — где-то шёл бой, — Иван Никаноров отвлёкся от тяжёлых раздумий о поступке Валюхи Озеровой, его мысли перескочили на предстоящее сражение, в котором непременно погибнут многие его друзья и, возможно, погибнет он.

Никаноров встал с земли, размахивая руками и приседая, расправил затёкшие члены, двинулся вдоль тёмных силуэтов «тридцатьчетвёрок», словно хищники, замерших в напряжении перед прыжком на свою жертву. Иван сделал буквально два-три десятка шагов и вдруг остановился, как вкопанный: прислонившись к гусеницам танка стояли, покуривая, комбат Плетенюк и политрук Маматов.

— Здорово он тебе врезал, — негромко гудел майор. — Все губы по физиономии размазал.

Политрук хмыкнул:

— Силы у него, как у буйвола… Я удивляюсь, как я его не пристрелил: уже и за пистолет схватился…

— А зачем?… За что его стрелять?… За то, что ты, политрук, с его невестой шашни завёл?… Ведь поиграешь и бросишь, так ведь?…

Маматов вздохнул тяжело и тоскливо:

— Нет, майор, не так. Я люблю её… По-настоящему…

— А Никаноров?… Никаноров её не любит?

Политрук помолчал, затем после долгих затяжек сплюнул окурок на землю.

— И Никаноров её любит… А Валентина — она растерялась, не знает, кто ей милее, с кем она будет счастливее.

Сержант осторожно ретировался, и, отойдя подальше от комбата и политрука, остановился.

«Каком же я осёл!.. Зачем я оскорбил её. Оказывается, они любят друг друга!.. Ну, а я?… Я ведь тоже Валюху люблю!.. Люблю и не отдам её этому… этому гаду за так, за здорово живёшь, без боя!.. Мы ещё посмотрим, кто кого возьмёт!.. Если, конечно, сегодня выживем…».

И ещё он подумал — где-то в глубине своей души — о том, что лучше было бы, если б этого чересчур грамотного политрука убило в сегодняшнем бою. Подумал об этом — и испугался…

Сержант, прислонившись к траку, на какое-то время задремал. Задремал и не увидел, и не узнал, что в шесть часов утра генерал Ротмистров с группой офицеров прибыл на командный пункт 29-го танкового корпуса, который он, Павел Алексеевич, избрал своим наблюдательным пунктом. И избрал, кстати, весьма удачно: с холма-кургана, находящегося между Прохоровкой и Береговым, очень хорошо просматривалась впередилежащая местность. Из надёжно и прочно построенного блиндажа в сожжённом и наполовину вырубленном яблоневом саду открывался широкий обзор, вплоть до опушки лесного массива, в котором укрылся враг…

Придремавший было сержант мгновенно проснулся, услышав зловещий гул самолётов: в небе шли «мессеры», и их прилёт, как уже знал по своему опыту Иван Никаноров. означал — скоро последует бомбовый удар вражеской авиации. Никаноров взглянул на часы — шесть тридцать.

— Чёрт! — возмущённо прохрипел Гончаров. — Ну никак не дадут вволю выспаться!.. И когда только война эта окончится!..

— Скоро! — хмыкнул Тришкин. — Жди!..

А Татарский, куражась, пропел:

— Да ну вас! — махнул рукой Гончаров и полез под танк. — Когда авиация отбомбится — разбудите меня. Пожалуйста…

Около семи часов послышался монотонный гул немецких самолётов, и вскоре десятки «юнкерсов» словно бы заполонили собой летнее небо. «Юнкерсы», выбрав цели, быстро перестраивались и, хищно сверкая на солнце стёклами кабин, тяжело и словно бы неуклюже кренились на крыло, переходя в пике. Многочисленные бомбы, визжа и воя, неслись к земле, вздымая затем вверх зелёные рощицы, крестьянские хаты, покрывая всё вокруг дымом, багровыми языками вспышек, пожарами.

— Мама родная! — затыкая уши и всё сильнее вдавливаясь в вырытую накануне щель, кричал Гончаров. — Смотрите, что делается!.. До сна ли сегодня!..

— Навек запомнишь двенадцатое июля! — кричал ему в ответ Никаноров.

— Смотрите, наши! — пыряя пальцем в небо, орал Татарский. — Наши самолёты!..

В воздухе действительно появились советские истребители, и сразу же в небе, над головой танкистов, завязались жаркие схватки. И тут же один за другим, запылали подбитые самолёты и, оставляя за собой густые шлейфы чёрного дыма, понеслись к истерзанной металлом земле, чтобы нанести ещё и ещё одни долгозаживающие раны. А затем в юго-западном направлении поплыли вперёд наши бомбардировщики. И, спустя какое-то время, грянули первые залпы армейской артиллерии, вслед за ними заговорили огненным языком гвардейские миномёты — «катюши».

— Вот это мощь! Вот это сила! — прокричал в восхищении младший лейтенант Тришкин и скомандовал: — Всем в машину!

Оказывается, Тришкин знал, что работа гвардейских миномётов — это начало атаки — Знал, но до поры до времени молчал, потому что и ему это было сообщено через десятые руки, и ещё ему было сказано, чтобы язык свой — насчёт начала атаки — он крепко бы держал за зубами. Мало ли что!..

… Танки стремительно понеслись вперёд, навстречу неизвестности…..

Но неизвестность эта была, оказывается, совсем рядом. Навстречу лавине «тридцатьчетвёрок» вдруг неожиданно вынырнула вторая лавина стальных машин, лавина вражеских танков. Их было великое множество. Сержант, видя их, вначале даже растерялся.

— Ничего себе! — присвистнул он.

— Вперёд, сержант, не дрейфь! — выкрикнул Тришкин.

А из стволов уже рванулись молнии, и тут же клочья земли взмыли вверх, напрочь перечеркнув видимый для механика-водителя обзор.

— Идём на сближение! — раздался в наушниках яростный голос комбата Плетенюка.

И на поле пал хаос. Уже ничего нельзя было разобрать где свои, где чужие. Оглушительно ревели моторы танков, полыхали в огне и многострадальная земля, и июльское небо, кружились на местах подбитые танки, изрыгая из своих чревов железную смерть, выскакивали из пылающих башен танкисты, бросались на землю, пытаясь сбить с комбинезона пламя и корчась от боли и ужаса. В трещавших наушниках уже ни черта нельзя было расслышать и что-нибудь понять.

— Соколов!.. Соколов!.. Прикрой меня с левого борта!..

— Андрей, мать твою так!.. Что же ты делаешь!. Заходи с фланга!..

— О, майн гот!.. Форвертс!..

— Дьявол!.. У меня заклинило…

— Шнеллер!.. Шнеллер!..

Никаноров осатанел, лавируя между действующими и пылающими танками. В наушниках прорезался голос политрука Маматова:

— Тришкин!.. Тришкин!.. Мой танк горит!.. У тебя с правого борта «тигр», лавируй!..

— Куда к чёрту лавировать!.. Ничего не вижу!..