Чтение онлайн

— Простите, товарищ генерал, но я — увы! — и не Валентин.

— Как? И не Валентин? Но тогда где же он?

— Он тоже… погиб…

— Да-а?… Чёрт побери, тогда кто же вы? Разве не Котляков?

— Я — лейтенант Кошляков! Василий Кошляков — командир танка и брат… Владимира и Валентина. Мы — троешки-близнецы… Были…

Ротмистров долго молчал, опустив взгляд, и желваки стремительно заходили в его скулах. Наконец, он сказал:

— Лейтенант Кошляков, представьте членов своего экипажа!

— Слушаюсь, товарищ генерал! Вот это — сержант Фёдор Полежаев; он из нашего настоящего боевого экипажа. Мирон… — извините, забыл, как по отчеству, — его отец, отец Фёдора; Василёк — тоже из того самого хутора. Они временно заменяют Владимира и Валентина.

— Как они?… Впрочем, давайте отойдём немного в сторону! — Ротмистров взял лейтенанта под руку, и они неторопливо пошли по сожжённому огнём хлебному полю.

В отдалении громыхал бой, но случайные шальные снаряды и мины рвались и близко отсюда, поэтому никто сразу и не услышал противный и всё нарастающий вой приближающегося снаряда. Первым услышал надвигающуюся опасность адъютант командующего:

— Ложн-и-сь! — закричал он истошным голосом. — Ложи-и-сь!

А сам огромными прыжками помчался к Ротмистрову и Котлякову.

Василий растерялся всего лишь на какую-то секунду, затем бросился на генерала, смял его, сбил с ног и навалился на него всем телом сверху. Снаряд разорвался почти рядом с ними…

Подбежавший Земсков в горячке столкнул лейтенанта с генерала, поднял Ротмистрова:

— Павел Алексеевич, дорогой, целы? Бот и хорошо, вот и прекрасно! Никуда не ранило?

— Ранить не ранило, а вот помять — помяло. У лейтенанта силы-то, как у медведя! — пошутил Ротмистров. — Как прижал, даже дыхание перехватило! Ладно, Кошляков, вставайте, я не буду ругаться за нападение на, командующего!..

Василий игнорировал шутку, генерала Ротмистрова: он ничего не ответил на неё, он и не встал с земли. Он даже не пошевелился. Он лежал на левом боку, и угасающий взгляд его был направлен в сторону удаляющегося от Прохоровки сражения; в сторону, где погибли его любимые братья: в сторону, где ещё сражались с врагом его однополчане и его любимая и несравненная Алина, ещё не знавшая о его гибели…

Адъютант командующего, пробормотав — «Извини!» — наклонился к Кошлякову: спину отважного танкиста глубоко пробуравили два стальных с зазубринами осколка, третий невидимо зарылся в тело…

Подбежал Фёдор Полежаев, упал с ходу на колени, приподнял безвольную голову Василия, повернул её к себе.

— Вася!.. Вася!.. — неверяще прошептал он и вдруг, устремив глаза в небеса, дико закричал: — Господи! Да есть ли ты на свете?! Господи!.. За что невинным смерть посылаешь?…

Ротмистров, поняв, наконец-то, в чём дело, снял с головы генеральскую фуражку, молча стоял перед убитым лейтенантом, который только что отдал свою жизнь за него — за Ротмистрова, а по щекам его катились крупные мужские слёзы. Потом он поманил адъютанта.

— Василий, похороните лейтенанта с почестями. И… и всех братьев Котляковых представьте к награде… Посмертно… Я проверю… Лично!..

— Слушаюсь, Павел Алексеевич!

… Спустя некоторое время Ротмистров находился на своём командном пункте. Уже сгущались по-летнему серенькие сумерки, а он всё думал и думал о бесстрашных братьях Кошляковых и о тысячах других солдат и офицеров, которые погибли в эти жаркие июльские дни, погибли в расцвете сил, не увидев по-настоящему прекрасной жизни в набиравшей силу Стране Советов…

Растроганный воспоминаниями и тяжёлыми раздумьями, Ротмистров сам себе плеснул в стакан водки и выпил залпом, не закусывая.

— Павел Алексеевич, — заглянул к нему адъютант, — командующий войсками Воронежского фронта прибыл!

Николай Фёдорович Ватутин был усталый до бесконечности, но, как всегда, приветливый и обходительный. Пожимая руку Ротмистрова, он кивнул на початую бутылку:

— Что, Павел Алексеевич, припекло, если в одиночку эту жидкость употребляете?

— Припекло, Николай Фёдорович, — согласился Ротмистров, — сегодня вот вместо меня человека убило… Меня собой загородил, спас от снаряда, а сам…

— Понимаю, — тихо сказал Ватутин. — Что ж, Павел Алексеевич, налейте и мне. Вроде бы и всё на нашем фронте удачно складывается, а на душе — тревожно…

Они выпили не стукаясь. Ватутин вытер губы и предложил, чуть усмехнувшись:

— Наливайте, Павел Алексеевич, по второму! Не нужно большого перерыва между первым и вторым стаканами делать.

Ротмистров взглянул в усталые глаза генерала армии.

— Разве есть какой-то повод? — спросил он.

— Да, Павел Алексеевич, повод имеется. Я выполняю своё обещание. С разрешения Ставки ваша армия, Павел Алексеевич, выводится в резерв фронта. Давайте за это и выпьем!

Они выпили ещё раз.

Ротмистров молчал, но в душе у него уже поднималась затаённая до сих пор радость. Ватутин же подошёл к распростёртой по столу карте и очертил карандашом район Яковлево-Большие Маячки-Грязное.

— Что ж, милейший Павел Алексеевич, можете передавать занимаемый вами участок Алексею Семёновичу Жадову. Но передавайте участок только вместе со 2-м и 2-м гвардейским танковыми корпусами. Вы хорошо поняли меня? И как только вы сосредоточитесь здесь, — Ватутин снова повёл карандаш по очерченному им району — Яковлево-Большие Маячки-Грязное, — приводите немедленно армию в надлежащий порядок.

Ротмистров крепко пожал руку Ватутину.

… В район сосредоточения, указанный командующим фронтом, 5-я гвардейская армия — без 2-го гвардейского Тацинского и 2-го танковых корпусов, переданных 5-й гвардейской армии генерала Жадова отошла в ночь на двадцать четвёртое июля…

В ноябре 1943 года любимая женщина лейтенанта Владимира Котлякова, геройски погибшего на огненном прохоровском поле, родила в Подмосковье трёх мальчиков. Заряжающий «тридцатьчетвёрки», оставшийся в живых один из экипажа, часто писал этой женщине, а именно — Леночке Спасаевой, письма. Писал он ей и с фронта, и из своего родного хутора Полежаева, — это уже после войны, после того, как он вернулся домой из далёкого фашистского Берлина, где умудрился в избытке радости от победы нацарапать несколько слов на стене поверженного, дымящегося и смердящего рейхстага. И Леночка Спасаева регулярно отвечала на его письма.

После Дня Победы прошло целых три года. В июле от Леночки Спасаевой пришло в хутор Полежаев письмо, в котором она рассказывала, как живёт, как воспитывает детишек; да ещё Леночка поздравила Фёдора с тем, что он чудом уцелел, выжил в той железно-огненной схватке, произошедшей пять лет тому назад; и ещё Леночка Спасаева приглашала его в гости на пятилетний юбилей своих тройняшек.

Фёдор всё ещё не был женат, особо отпрашиваться не у кого было, отец и мать дали «добро» на поездку сына, и он, поцеловав их на прощание, в ноябре этого же года сел в поезд до Москвы. Ехал он ночь, а к полудню был уже и в Подмосковье.