Чтение онлайн

Я махнул рукой, а Леший велел:

– А ну, сходи к Партизану. Поговорить с тобой хочет.

Я темноты не боюсь, по крайней мере, раньше думал, что не боюсь. А тут, едва поднялся на второй этаж, едва ударили в нос запахи сырости, тления и пустоты, страх, что весь день сидел внутри, как гной из прыща, выдавился наружу. Какой холод - теперь в жар бросило! На лбу испарина; капелька пота прочертила дорожку на щеке. Но Партизан разжёг свечку, и стало легче. А потом я разглядел в углу три скелета. Два человеческих - на одном ещё сохранились лоскуты одежды - и один собачий.

– Ты их не бойся, - сказал Партизан, - они к тебе ничего не имеют.

– Ага, - я вытер испарину со лба.
– Кто это?

– Здесь покойники в каждом доме, - Партизан раскурил от свечи трубку.
– Может, ватага обитала, а может, местные. Какая нам разница? Лучше расскажи, что с тобой творится?

– А что со мной? Всё нормально, - я тоже стал прикуривать, стараясь, чтобы Партизан не заметил, как трясутся руки.

– Ты не виляй. Думаешь, не видно?
– сказал лесник.
– Ты боишься! Делаешь вид, будто всё хорошо, а от самого страхом воняет. Я эти вещи чую, только про тебя не до конца понимаю. Кое-что Леший рассказал: когда тебя муравьиный лев поймал, ты на весь лес вонял страхом. Зато когда Савку спасал, куда и страх подевался! Значит, не в трусости дело, или не только в ней. Я вот почему интересуюсь: если боишься - это твои проблемы, а мне хватает и моих. А если случится чего, справишься? Не подставишь людей?

А я и сам не рад, что в лесу оказался. Но, когда меня из Посёлка прогоняли, забыли спросить о том, чего мне хочется, а чего - нет! Теперь бы вернуться домой, но, похоже, дорога туда через этот самый лес и проходит. Леснику я рассказал всё: про жуть непонятную, когда от каждого шороха сердце пытается из груди выскочить, про комочек ледяной, и про то, что кто-то в душу лезет, и в мозгах копается. Объяснил, как сумел, что весь измотался, а поделать ничего не могу, потому и не знаю... рад бы думать, что не подведу, а как оно сложится?

– В лесу всякое бывает, - равнодушно сказал Партизан, - особо поначалу. Лес каждого по-своему ломает. Значит, чутьё у тебя есть. Был бы ты глухой, не слышал бы леса, тогда б и не мучался. Глухому лесником быть нельзя - пропадёт. А тебе что могу посоветовать - не поддавайся! Со временем поймёшь, как с этим справиться. Будет время, поработаю с тобой, может, и выйдет толк.

Спустились мы вниз. От того, что Партизан не рассердился, даже и не упрекнул, а, наоборот, попытался что-то по-свойски объяснить, неожиданно сделалось легче. Вон оно что, граждане - это не со мной проблемы, это лес меня мучает. Совсем другое дело, получается. Другое-то оно другое, а только, всё равно, тяжко.

Хорошо бы выспаться - какую ночь без нормального сна. Тем более - самочувствие после того, как перекусил, исправилось, осталась лишь тупая боль в затылке, ровно там, где надулась шишка, полученная во вчерашней потасовке. Я прикрыл глаза, начала одолевать дрёма, и тут прозвучало это. Не вой, и не скрежет - что-то среднее. Сна как не бывало! Я взметнулся на ноги, сердце заколотилось, а внутренности застыли, будто меня нашпиговало ледяными осколками.

– Савка, глянь, кто орёт?
– высунув нос из-под плаща, попросил Леший.

Приоткрыв ставень, механик долго таращился в темноту.

– Там, у делева, стоит, - сказал он.

– Волколак, что-ли?
– спросил Партизан.

Савелий кивнул.

– Один?
– уточнил Партизан.

Савелий опять кивнул.

– Раз один, - усмехнулся Леший, - нечего было и просыпаться. И вы ложитесь. Завтра пожалеете, что не спали.

– Темно, - сказал Партизан, выглянув в окно. Он долго целился из ружья.
– И далеко.

Выстрел так и не прозвучал. Партизан убрал оружие, и, для тех, кто не в курсе, объяснил:

– Хитрые, сволочи. Эти поодиночке не нападают. Разведчики выслеживают добычу, а потом созывают стаю. Когда десяток-другой соберётся, пойдёт веселье. Ну, здесь нам бояться нечего - до утра продержимся.

Издалека, сквозь шуршание ветра в кронах деревьев, донёсся ответный вой. Я посмотрел в окно. Чернильная тьма, ничего разглядеть невозможно. Но, странно: чем больше я пялился во мрак, тем отчётливее виделось, что лес заполнен призрачным зыбким сиянием. Оно на грани восприятия, но именно оно позволяет различить неясные очертания домов и деревьев.

А потом я увидел человеческий силуэт: скособоченное туловище, маленькая головка, руки свисают до колен, а глаза, словно два уголька, светятся багровым. Опустилась тварь на четвереньки, морду в небо задрала, и снова донёсся вой-скрежет.

Проняло меня это зрелище, я отпрянул от окна. Ну его, нет сил смотреть на всякую нечисть. А волколаки начали кричать, не смолкая! Я свернулся клубочком на полу, под голову сунул влажную куртку, да разве уснёшь? У Лешего, однако, получилось - завернувшись в плащ, он спокойно похрапывал в уголке. Показалось, что сквозняк сделался особенно холодным. Я встал и раскурил от свечи трубку, тут ко мне подсел Архип.

– Тоже не спится, - вздохнул он, зябко кутаясь в плащ.
– Видал я волколака, только, дохлого. Похож на большую собаку... будь другом, угости табачком.

– Ты, вроде, не куришь, - удивился я.

– Вроде нет, а сейчас, пожалуй, закурю.

Я дал профессору раскуренную трубку, для хорошего человека не жалко. Обтерев мундштук о рукав, Архип осторожно втянул горький дым. После первой затяжки у профессора выпучились глаза, после второй потекли слёзы.

– Спасибо, - сказал он, возвращая трубку, - но это не табак!

– Почему не табак?
– удивился я.
– Самый настоящий!

– Ты бы не затягивался, профессор, - посоветовал Антон.
– Не смотри на нас, мы-то привычные, и то вдыхаем осторожненько и через раз, а ты просто в рот набери, чтобы вкус распробовать, тогда нормально.

– Всё равно гадость. Вот раньше, помню...

– Раньше много чего было, - сказал я сердито. Вообще-то мне всё равно, я не видел этого "раньше", значит, и переживать не о чем. Другие любят вспоминать о "той" жизни, а ещё они любят делиться воспоминаниями со мной. Когда нет настроения, это сильно раздражает.

– Да, много чего было, - Архип зажмурился, - и в один миг - ничего и никого.

– Мы же остались, - перебил я профессора. Знаю, раз начал человек в таком духе прошлое вспоминать, либо дело закончится истерикой, либо впадёт мужик в жуткую меланхолию - лучше сразу пресечь. Я сказал, попытавшись, чтобы прозвучало грубо: - Живи, и радуйся! Чего тебе ещё!

– Мы остались, - согласился профессор, - но мы не в счёт, мы случайность. Повезло! Что бы там ни произошло, а нас лишь краешком зацепило. Если война, то пожалели на это захолустье боеголовку; рядом ни одного приличного городка. А ежели что другое - опять же, городов близко не было, а та гадость, от которой мир чуть не рассыпался в труху, понятно, не в деревне случилась. Раз уж выпало нам уцелеть, надо было жизнь налаживать, а люди вместо этого стали резать друг друга почём зря, выясняли, кто главнее. На Терентьева охотились, а потом переключились на Степана. Да и сам Стёпка... вспоминать про то, а тем более рассказывать вам, молодым, не рекомендуют, но так уж оно было. В других посёлках изначально ситуация не хуже была, и чем там дело кончилось? Кому-то посчастливилось к нам прибиться, но больше таких, кто косточки по лесу разбросал.