Чтение онлайн

– Готовьтесь, - сказал он, и пристегнул Белова наручниками к спинке кровати.

Посмотрел я на барачников: Помидор заметно волнуется, хоть и пытается казаться молодцом, только взгляд его трусливо убегает в сторону; Слега, вроде бы, жалеет нас, но чувствуется - будет нужно, пристрелит не задумываясь. Чего скрывать - тут меняи накрыло: до дрожи в коленях, до ударов пульса в висках. Ясно так представил, как иду я по улицам Посёлка, на площади собрались друзья и просто знакомые. Петля на шею, последняя сигаретка, если дадут, и счастливого пути! Степану почти без разницы, для него всё решено, смирился он, даже облегчение на лице промелькнуло. Но я-то помирать не хочу! Нельзя мне!

Усадили меня на кровать рядом с Беловым, пристегнули к другой спинке, и зашёл Пасюк. Показалось, что дышит он тяжело, нет радости в свинячьих глазках. Зато там есть неуверенность. Чуешь, тварь, что скользкое дело затеял? Как люди отреагируют - неизвестно, а назад не отыграешь - свои не поймут. Почувствовал я, боится Пасюков, но жизнь научила его прятать страх даже от самого себя. Я так не мог.

Смотрел на меня Пасюк, и всё понимал. От того ему становилось спокойнее; вот уже появилась чуть заметная ухмылка.

– Побреетесь, или вам без разницы?
– милостиво спросил он, когда я опустил глаза.

Степан поскрёб ногтями не пристёгнутой к кровати руки заросший седой щетиной подбородок и сказал:

– Так сойдёт.

– Дело ваше. Готовы? Я народец собрал. Не задерживайтесь, а то снова дождь пойдёт! Тут к вам поп заявился. Позвать, или вам и это без надобности?

– Отчего же, позови, - разрешил Степан, - кто знает, как на том свете дело повернётся.

– Давайте сюда попа!
– крикнул Пасюк за дверь. Отец Алексей, словно того и ждал, быстро вошёл в камеру.
– Ну что, святой ты наш. Не боишься остаться наедине с душегубами? Может, посторожить?

– Уйдите вон, - тихо сказал отец Алексей.

– Как знаешь, если что, зови. Мои люди за дверью. А я, пожалуй, на площадь сбегаю. Надо бы проверить, - Пасюк ушёл, за ним, оставив дверь приоткрытой, потащились барачники.

– Что, парни, будем исповедоваться?
– спросил отец Алексей.
– Души, наверное, хотите облегчить?

– Не, - отказался Степан.
– Если нет во мне Бога, так на кой я за ним к тебе попрусь?

– А ты, э-э, сын мой?
– обратился поп ко мне.

Я помотал головой.

– Ладно, воля ваша. Отпускаю вам грехи, и всё такое... об одном прошу, как приведут на площадь, бузу не поднимайте! Себя вы не спасёте, а людей взбудоражите. Люди сейчас нервные, могут волнения начаться, кровь польётся. Вам надо? И никому не надо! Так вот, Пасюков обещал - будете себя хорошо вести, помрёте быстро. Ты знаешь, Стёпа, умереть достойно в твоём положении - тоже большое дело. Конечно, если хотите помучаться, и на то воля ваша. Но Пасюков своим автоматы дал, а у дружинников оружие отнял. Думай, Степан, а, главное, оцени ситуацию верно: ты всегда старался, чтобы людям было хорошо. Не каждому по отдельности, а так, чтобы всем вместе. Что у тебя получалось - другой вопрос, но ты старался. Бог видит, он зачтёт. А ты сделай хорошее дело и в последний раз; умри спокойно. Не надо больше крови. А я за вас помолюсь.

– Зачем нам твои молитвы?
– покачал головой Степан.
– И Бог, который про нас забыл, мне не нужен. Я в него давно не верю.

– Я тоже, - неожиданно сказал отец Алексей.
– Разуверился, а снова поверить не смог, как ни старался. Люди больше не нужны Богу, а Бог ещё кому-то нужен. Вот я и даю его. Работа, не хуже других, на жизнь хватает. Но я всё равно за вас помолюсь. Авось, пригодится.

* * *

– Белов, ну-ка, руки за спину, и на выход.

Щёлкнули, стянув куму руки, наручники. Тот подмигнул - не дрейфь, мол, парень - и вышел. Я, будто в прорубь ухнул, душа скукожилась и заледенела. Думал, я подготовился, случалось и мне выводить людей из этой камеры, знал, как это происходит. Ни черта я не знал! К тому, что это будет настолько буднично - руки за спину, и марш помирать!
– наверное, не подготовишься. Возможно, меня ожидает самое важное событие в жизни, а этим вокруг, наплевать; у них свои проблемы. Останется лес, останется Посёлок, друзья и враги тоже останутся, а меня не будет. Не то, чтобы страшно, а, как-то... неправильно.

Если неправильно, значит, и не должно этого случиться! Мало ли, чего им захотелось, а без приговора вешать не положено! Ни при какой власти. А приговора-то и не было! Меня даже не судили, допросили для порядка, и всё! Сейчас захлопнется дверь, клацнет замок, а я буду, заглушая движением страх, метаться по камере. Пять шагов в одну сторону, разворот, и пять в другую. А потом всю жизнь, сколько её ни останется, я буду стараться этот страх забыть. Пусть так, я согласен!

Тяжко заскрипели половицы. Донёсся звук удаляющихся шагов. Точно, уходят! Облегчение, от которого, почему-то, стыдно, и хочется сходить в туалет.

– Руки за спину, Первов, и не вздумай дурить!
– громко сказал Мухомор, а когда он сковывал мне запястья, прошептал: - Ты, Олежка, на меня не обижайся. Так-то ты нормальный, просто жизнь злая, - и, громче: - Выходи, чего мешкаешь?
– И совсем громко: - Иди, иди, не задерживайся!

Я поковылял; ноги ватные, раздолбанные сапоги шаркают по полу, а низ живота скрутил болезненный спазм. У тех, кого выводил из камеры я, была надежда. Только сейчас до меня дошло, как это для них было важно - надеяться! Вдруг, отменят приговор, вынут из петли и отправят в лес? Эта надежда жила до конца и умирала в агонии вместе с телом. Как много я сейчас отдал бы за возможность надеяться!

Спрятаться бы, зарыться в землю, как делают личинки жуков, переждать. Смотреть на пасюковские рожи противно; я уставился в пол, на кляксы раздавленных мокриц и ошмётки грязи.

– Пошёл!
– толкнули меня в спину. Чтобы не упасть, я сделал несколько быстрых шагов к лестнице. Ноги всё же заплелись, и я больно ударился коленями о ступени.

– Не дури. Шевели мослами, - прогундосили над ухом, и грубая рука, ухватив меня за воротник, рывком поставила на ноги, - не то хуже будет!

Куда уж хуже...

Побрел я к выходу. Лестница. Комната. Стол, на нём - объедки. Крыльцо. Ветер. Серое небо. Вокруг Степана - четверо с автоматами.

Оказался я рядом с кумом, опустил голову, дышать тяжело, влажный воздух с трудом пролезает сквозь стиснутые зубы. Попытался я унять дрожь и тошноту. Не очень-то получилось.

– Ну что, готовы?
– спросил Слега.
– Сами пойдёте, или тащить придётся?

– Дорогу знаем, - ответил Степан.
– Я по ней мильон таких гадёнышей, как ты, провёл.

Мы кое-как, спешить-то некуда, поплелись по лужам, по грязи.