Чтение онлайн

Акулина, смекнув, что речь идёт о её особе, поклонилась лейтенанту, проникновенно взглянув на него своими нежно-голубыми глазами. Красота девочки произвела впечатление на француза, и он улыбнулся.

— Значит, вы собираетесь оставить ребёнка здесь, месьё…

— Овчаров, господин лейтенант.

— Да-да, Офшарофф. Полковник де Флао говорил мне о вас. Я ничего не имею против посещения вас господами гусарами, однако ж секретность вашей работы может быть раскрыта. Согласитесь, эта занавеска едва ли сохранит тайну, когда кто-либо войдёт к вам.

— Полагаете, наше производство следует переместить куда-нибудь подальше отсюда? — вторил его размышлениям Павел.

— Да, месьё Офшарофф, вы правильно понимаете.

— Мы можем проинспектировать Арсенал и поискать подходящее помещение.

— Этим вы меня весьма обяжете, господа. Кстати, а где сегодняшняя партия?

— Пахом, подай что напечатал с утра!

— Извиняйте Христа ради, позабыл! — засуетился гравёр и вытащил из сундука завёрнутую в платок пачку красненьких, кою и передал лейтенанту. Тот развернул платок, пересчитал купюры и написал расписку.

— Возьмите, сударь, в таком деле необходим строгий учёт! А это ваш провиант, — протянул он объёмистый свёрток. — Если бы я знал о существовании мадемуазель, непременно принёс бы ей сладкого. Ну да не беда, завтра мы это исправим, — офицер ласково посмотрел на Акулину.

— Премного благодарен, господин лейтенант! Приходите завтра после обеда, думаю, к тому времени потребное помещение мы изыщем.

— Желаю удачи, господа! До свидания, мадемуазель! — кивнул в знак прощания лейтенант и скрылся за дверью.

Пока Овчаров отсутствовал, в умонастроениях обитателей Кремля произошли серьёзные подвижки. «Мирная доминанта», подобно раковой опухоли, продолжала разъедать мозг Бонапарта, сковывая его инициативу, пока окончательно не возобладала над «стратегией сокрушения». Прожекты по дарованию русским крестьянам свободы посредством ликвидации крепостного строя поначалу живо занимали его, однако мысль о возможном сломе существовавшего централизованного порядка и перспективы утраты власти царём над огромной территорией испугала Наполеона.

«С кем я тогда буду договариваться? — спрашивал себя он. — С новым Пугачёвым или неким кабинетом министров, который не будет ни за что отвечать, поскольку не сможет контролировать дезорганизованное, впавшее в хаос государство. Нет, следует ждать ответа Александра, однако Яковлев мог и не добраться до Петербурга, как, впрочем, и сотрудник Тутолмина», — стремительно мерил шагами кабинет император. «Вставке Кутузова, несмотря на приход резервов, разброд и шатания, и, судя по тому, что поведал наш друг ротмистр, старик попросту не знает, что предпринять, и готов согласиться с мнением миротворцев в своём штабе. Русские напуганы и могут пойти на мир, должно лишь подтолкнуть их к нему, и никакой англичанин мне не помеха. Хотя этот Вильсон порядочный пачкун! А что, если написать Кутузову напрямую и отправить к нему…»

— Лелорнь, пошлите за Коленкуром, я хочу говорить с герцогом! — приказал он секретарю.

— Ваше величество желали видеть меня? — В залитую светом сотен зажжённых свечей залу вошёл обер-шталмейстер императорского двора герцог Виченцский и учтиво поклонился Бонапарту.

— Вы отправитесь с моим письмом к Кутузову на русские аванпосты, а потом, испросив у него пропуск, посетите вашего друга Александра.

— Поездка в Петербург, как и визит в русский лагерь, ничего не дадут, разве что изобличат нашу слабость, ваше величество. — В своём упорстве герцог не был оригинален.

— То есть вы отказываетесь?! — в преддверии гневного припадка свёл брови Бонапарт.

— Да простит меня ваше величество, но это абсолютно бесполезно.

— Я вижу, вы не переменились и не желаете помочь мне.

— С радостью оказал бы услугу вашему величеству, но не в этом обречённом на провал деле.

— В таком случае за вас это сделает Лористон. Ему достанется честь заключить мир и спасти корону вашего друга Александра, — неожиданно спокойно отреагировал на его отказ Наполеон и вновь вызвал к себе Лелорня.

— Как угодно, сир, однако и граф Лористон вряд ли будет полезен, — желая во чтобы то ни стало помешать ложному шагу сюзерена, не унимался преданный обер-шталмейстер.

— А это уж мы посмотрим! Ступайте! — поспешил избавиться от герцога Бонапарт.

Лористон тоже не выказал большого рвения ехать в стан русских, однако воле императора подчинился.

— Я не даю письма для русского государя, кроме короткой записки фельдмаршалу, в которой извещаю князя о вашем прибытии и возложенных на вас поручениях. По некоторым данным, я склонен полагать, что хитрый старик и кое-кто в русском штабе готовы вступить с нами в переговоры, а посему следует использовать эту возможность. Попытайтесь повернуть дело так, чтобы Кутузов стал посредником между мною и Александром, и когда вы увидите, что старый лис соглашается, моим именем заверьте его, что французская армия тотчас оставит Москву и начнёт отступательное движение к Смоленску и Вильне, как только перемирие будет подписано. Помимо того что Кутузов хитёр, он чертовски осторожен и наверняка побоится взять на себя ответственность, не посоветовавшись с царём. Но если он убедит Александра, что почётный мир при нашем немедленном отступлении из пределов его империи есть единственно возможное решение, царь даст соизволение на ведение мирных переговоров. Я уверен в этом. К тому же Кутузов поставит его перед фактом: предварительный мир подписан, французы оставили Москву и организованно отступают к западной границе. Не думаю, что подобное известие оставит Александра равнодушным, — с этими словами Наполеон отпустил пребывавшего в сильных сомнениях Лористона.

Экспрессивный монолог императора и содержавшиеся в нём «першпективы» показались ему, прожжённому прагматику и реалисту, излишне самонадеянными и фантастичными.

«Даже если произойдёт чудо, — скептически прикидывал Лористон, — и царь пойдёт на мир, он потребует колоссальной компенсации за сожжённую Москву, Смоленск и огромные жертвы, понесённые в сражении при Москве-реке, не говоря уже о других, менее значимых потерях. Наверняка придётся отдать Варшавское герцогство, всю Галицию и, возможно, ещё какие-нибудь австрийские земли и владения Габсбургов на юге. Также царь потребует восстановления Пруссии в её старых границах, не говоря уж о том, что возвращение к Тильзиту станет невозможным. Александр не будет соблюдать разорительный для себя режим континентальной блокады после того, как у него выпросили мир. Императору необходимо перемирие, чтобы до холодов благополучно выбраться с армией из России, а потом… Бог знает, что будет потом. Не удивлюсь, что, когда действие перемирия истечёт и дело дойдёт до заключения настоящего мира с Александром, он, собрав к тому времени новую армию, возобновит кампанию», — примерно так мыслил прекрасно знавший Наполеона ещё по военному училищу его старый товарищ, а ныне дивизионный генерал, граф империи и генерал-адъютант Лористон, собираясь в гости к Кутузову.

Когда вечером двадцать третьего сентября Лористон вёл в Тарутино переговоры с Кутузовым, на Петербург опустились сумерки, холодный невский ветер трепал кровлю погружённого во мрак Зимнего дворца и жарко натопленный камин в кабинете императора долго не мог согреть зябко потиравшего руки царя. На инкрустированном серебром и слоновой костью ломберном столе, придвинутом к задёрнутому тяжёлой драпировкой окну, были разложены вскрытые конверты многочисленных писем, которые августейший адресат время от времени перечитывал. Установив обитое синим бархатом палисандровое кресло против огня, Александр с облегчением опустился в него и, расстегнув верхние пуговицы мундира, взялся вновь за присланные депеши. Мысли, однако, путались, и после бесцельного плутания глазами по каллиграфически выведенным строкам он отложил бумаги. Разговор с матерью, полчаса как ушедшей от него, задел потаённые чувства государя. Сославшись на слова чиновника Воспитательного дома, комиссара Крестовой палаты Рухина, присланного в Петербург с рапортами Тутолмина, о содержании которых Александр был прекрасно осведомлён, вдовствующая императрица завела речь о замирении с Бонапартом.

«Слава Богу, что я ни словом не обмолвился дражайшей матушке об том письме Наполеона». Александр потянулся к столу и вытащил из конверта то самое послание Бонапарта, которое принёс ему более недели назад, ещё до приезда Рухина, Аракчеев.

«Ложь, ложь, везде одна лишь ложь; письмо его сочится лицемерным притворством и нежеланием понять, что произошло между нами», — эта неотвязная мысль свербела в мозгу императора, и он позвонил в колокольчик.

— Позови-ка мне, братец, графа Алексея Андреевича, он, верно, в приёмной, — велел он камердинеру сухим простуженным голосом.