Чтение онлайн

— Ежели он вам надобен, я тотчас за ним поднимусь!

— В том нет нужды, а вот свёрток возьмите! — протянул он завёрнутые в ткань ассигнации.

— Что это? Неужто деньги? — ощупывая шёлк, отпрянула в ночную мглу Анна.

— Да вы не тревожьтесь, это мои деньги, и я желаю, чтоб они, как и конверт, были сохранены вами. С моей походной жизнью…

— Понимаю.

Едва она забрала свёрток, как резкий порыв ветра метнулся с кровель и косые струи дождя ударились о землю.

— Идите, домой, Аннушка, не приведи Господь, простуду схватите! — прижал к груди её руку Павел.

Мимолётный поцелуй — и, кутаясь в накинутую на плечи шаль, она взбежала на крыльцо.

— Вы не спите, сержант? — Павел прикрыл дверь избы и зажёг свечу.

— Пока нет, — отозвался тот из темноты.

— Управляющий разбудит нас и снабдит провизией. Подозреваю, в ваших ранцах одни сухари?

— Есть ещё солонина, от которой у меня кишки сводит! — посетовал Брюно.

— Тогда паёк от старосты окажется не лишним.

— Этот замечательный филантроп — ваш друг?

— Мы давно знакомы, и он всегда рад оказать мне услугу, дорогой Брюно.

— Я бы тоже не прочь иметь подобных друзей.

— У вас всё впереди, сержант!

— Вашими молитвами! А эти постояльцы?

— Здесь квартируют поляки Понятовского и ваши соотечественники из Первого корпуса маршала Даву.

— А… ясно, — протянул, позёвывая, сержант. Неудержимая зевота охватила его и, повернувшись к стене, он отдался Морфею.

Стараясь не задеть спящих вповалку гусар, Овчаров залез на печь и, подложив под голову опустевший ранец, растянулся во весь рост. Вобравший силу дождь всё дробнее молотил по крыше, а завывающий за скошенным оконцем ветер нагонял думы и мешал сну.

Фёдору тоже не спалось в ту ночь. Когда раздался лай дворовых собак, он зажёг свечу, надел кафтан, влез в пахучие, отдававшие первоклассным берёзовым дёгтем сапоги и, шикнув на проснувшуюся жёнку, вышел к воротам.

— Дядька Фёдор, отпирай, а то я вымок аж до костей! — раздался за воротами взволнованный мальчишеский голос.

— Ты, што ль, Андрейка? — отпер тяжёлую воротину Меченый.

Тягая за собой обеспокоенную лошадь, мальчик вошёл в освещённый лунным сиянием двор, увлекая послушное животное под крышу навеса.

— Пройдём в дом, Андрейка, там верней согреешься, а лошадку свою здеся привяжи, покедя в стойло не отвяду.

Андрей не стал ждать особого приглашения и, убедившись, что дождь не попадает на лошадь, нырнул наперёд хозяина в тёплые сени.

— На вот, согрейся! — Фёдор протянул трофейную флягу, на дне которой бултыхалось горячительное пойло. Мальчик сделал глоток и зашёлся в кашле. — Ничаво, это у тебя с непривычки! Коньяк настояшшый, хранцузский!

— Я, дядька Фёдор, от деда Игната пришёл, — чуть придя в себя и не так колотя зубами, наконец, внятно заговорил Андрейка.

— Да я уж понял, што от Игната, — ухмыльнулся Меченый, — давай не тяни, говори, што надобно!

— Вота энтот конверт должно с великим поспешанием доставить самому Кутузову. — Парень вынул из-под рубахи обёрнутое в тряпицу письмо и отдал Фёдору. — Дед Игнат так и наказывал: доставить с великим поспешанием должно.

— Кто ж яму энто письмецо принёс? — хитро прищурив глаз, хмыкнул Меченый.

— Не ведаю, дядька Фёдор! Меня дед Игнат прислуживать явонным хранцузам позвал. Приходи, грит, сегодня к нам за столом послужить у постояльцев моих, а то барыня наша прислуживать им отказыватца. Я и пришёл. А опосля собака ихняя больно залаяла, видать, приехал к ним кто-то. Дед Игнат меня кликнул, письмо энто отдал, на лошадь посадил и грит: «Скачи шибче к Фёдору, а он уж знает, как с письмом энтим сподручнее обойтись!»

— Ладно, Андрейка, утро вечера мудренее, щас всё едино дождь да мрак, а вот с рассветом я письмо энто куда надо отвязу. Ложись почивать в горнице, я коня твово в стойла поставлю, а опосля мараковать буду, — рокотнул Меченый и ушёл во двор.

Едва рассвело, Фёдор, Спиридон и ещё четверо мужиков с пистолетами за поясами выехали из деревни и поскакали в сторону Старой Калужской дороги. Скрытно двигаясь вдоль неё, они услыхали ружейную пальбу и частые залпы заговоривших батарейных орудий.

Соединившийся с частями Понятовского авангард Мюрата вступил в соприкосновение с русскими войсками, выдвинутыми впереди Красного. Рассчитав, что занимаемая позиция для принятия сражения неудобна, Кутузов отдал приказ выйти из Красного и отступать на Тарутино, позиция при котором его устраивала более. В Красном главнокомандующий оставил арьергард Милорадовича, призванного прикрывать отход Главной армии по Старой Калужской дороге. Со всеми предосторожностями отряд Меченого подбирался к Красному, пока не наткнулся на эскадрон русского арьергарда, командир которого и принял письмо от Фёдора, взявшего с него твёрдое обещание доставить депешу фельдмаршалу лично в руки. Через час письмо находилось в руках Милорадовича, который и приказал упомянутому кавалеристу нагнать находившегося на марше Кутузова и передать послание партизан.

— Ай да молодец, голубчик, ай да молодец, ротмистр! — прочтя записку Овчарова, не переставал повторять обрадованный Кутузов, растроганно глядя слезившимся глазом на мало что понимавшего кавалерийского поручика, привёзшего письмо. — Скачи, сударик, к Михайле Андреичу и передай, что он доставил мне неизъяснимое удовольствие, — утирая слезу, наконец овладел собою светлейший, отсылая поручика к Милорадовичу.

«Стало быть, шутка удалась и Бонапартий заглотил наживку!» — улыбался фельдмаршал, раскачиваясь в неторопливо ехавшей с поднятым верхом коляске. «Надобно к награде его представить, сиречь к Владимиру. Георгий, кажись, у него уж есть», — размышлял светлейший, вчитываясь снова и снова в послание Павла.

— Пётр Петрович! — окликнул он ехавшего впереди Коновницына. — Распорядись, голубчик, чтоб арьергард наш не шибко в стычках с неприятелем усердствовал, а лишь когда оных избежать нельзя будет. Вскорости, — понизил он голос так, что Коновницын склонился к нему, — к нам гости высокие от злодея пожалуют, — словно вдыхая тонкий аромат любимого кушанья, чмокал чувственными губами главнокомандующий.

Пока Фёдор после нелёгких перипетий доставления Павлова письма Кутузову возвращался к себе в деревню, обдумывая очередную дерзкую вылазку, Овчаров с гусарами вышли на Смоленский тракт и во весь опор скакали к Можайску. Их лошади основательно отдохнули и сытно подкормились у Игнатия, поэтому шли резво и весело. К исходу дня, заметив солому на одной из почерневших изб, отстоявшей далеко от дороги, отряд повернул к ней. Деревня была разграблена и частью сожжена, однако уцелевшая солома пошла на корм лошадям, а сама изба стала ночным пристанищем путникам. Следующая ночь оказалась не столь приятна, ибо ночевать пришлось в чистом поле близ Бородина. Промозглый сырой туман клубился по равнине, земля источала влагу, и тёплый, подбитый мехом плащ, в который закутался Брюно, не спасал от холода.

— Давайте сызнова запалим огонь, инако от холода околеем! Да и надобно валежника принесть, — по собственному опыту, зная, чем может обернуться ночлег возле погасшего костра, предупредил Овчаров сержанта.

— Эй, не спать! — приказал гусарам Брюно. — Пройдитесь вокруг и соберите хворосту, да поживей!

Не прошло и получаса, как огонь вздымался до небес, обдавая жарким теплом сгрудившихся вокруг костра гвардейцев. Игнатиев паёк пришёлся весьма кстати, солдаты с превеликим удовольствием поглощали его. Тлетворное зловоние, исходившее от Бородинского поля, и карканье слетевшегося полакомиться падалью воронья, казалось, мало беспокоили их и не портили аппетита. Впрочем, к запаху мертвечины гвардейцев приучила дорога, смердевшая неубранными и оттащенными лишь к обочинам трупами.