Чтение онлайн

— Чему удивляться, Акулина. Сейчас каждый одевается во что горазд. Время такое, — отвечал Овчаров, глядя с усмешкой на нелепый, скособочившийся вправо и немилосердно скрипевший экипаж. — Дёгтя на колёса пожалели! — вдогонку удалявшемуся рыдвану укоризненно бросил он.

На Воздвиженке их взору представилось зрелище позанятнее. В открытых колясках и франтоватых бричках, вальяжно развалясь, катались французские офицеры с разряженными донельзя, ярко нарумяненными девицами. Их головы и шеи украшали тяжёлые ожерелья крупного жемчуга и других драгоценных камней, перста блистали золотом и сверкали бриллиантами, турецкие и персидские шали укрывали их дебелые плечи, а поверх них были накинуты бархатные епанчи, отороченные бобрами и соболями. Некоторые из сидевших в экипажах женщин закутались в шикарные чёрно-бурые лисьи салопы, будто купчихи-миллионщицы. Вчерашняя прислуга нарядилась в одежду своих барынь и, исполненная гордыней и собственной значимостью, пустилась во все тяжкие и ни капли не жалела об этом. Презрев стыд и женскую добродетель, московские красавицы чувствовали себя превосходно на нежданно свалившемся на их головы празднике жизни. Пир во время чумы достиг апогея…

— Дзень добрый, пан генерал! — приветствовал Сокольницкого Овчаров, когда вместе с Акулиной был проведён капитаном Солтыком в кабинет пана Михала.

— О, пан Овчаров! Искренне рад вас видеть. Благодаря вашим усилиям и настойчивости нашему другу стало значительно лучше, — решил не откладывать добрую весть Сокольницкий.

— Вы навещали Хенрика?! — искренне удивился Павел.

— Собираюсь это сделать сейчас. Доктор Ларрей осмотрел его, промыл какими-то своими растворами его раны и сказал, что он поправится, хотя припадать на раненую ногу, к сожалению, будет.

— Прекрасная новость, пан генерал! Представляю, как обрадуются пан Владислав и сестра Хенрика пани Эльжбета!

— Я уже написал им, не забыв упомянуть, что без вашего вмешательства их сын и брат едва ли бы выжил.

— Ежели вы не против, пан генерал, я бы с удовольствием отправился в госпиталь с вами. Не знаю, правда, как обойтись с мадемуазель…

— Какая премилая панёнка! [62] — улыбнулся Сокольницкий. — Это ваша?

— Девочка прибилась к нашему бивуаку, когда я ездил за Хенриком. Она круглая сирота. Покамест я взял её к себе на правах воспитанницы, что будет дальше, не знаю, — признался Павел, упредив дальнейшие расспросы.

— Проклятая война, будь она неладна! — повёл плечами Сокольницкий, тяжело поднимаясь из кресел. — Мой экипаж к вашим услугам, места на всех хватит, — любезно предложил он.

Проезжая набережной и следуя Кремлём, Овчаров заметил ощутимые перемены. Боровицкие и Тайницкие ворота были окопаны рвами с палисадами, на валах стояли пушки и расхаживали караульные с ружьями. Возле повреждённого Москворецкого моста французы навели бревенчатый плавучий мост, по которому беспрепятственно шли тяжёлые транспорты на тот и другой берег. Спасские ворота оставались свободными, только по сторонам их возводились высокие деревянные подмостки.

«Неужели их мастерят, чтобы добраться до образа Спасителя и содрать с него золотую ризу?» — подумал с негодованием Павел.

Никольские ворота также укреплены были валом и пушками. На противоположной стороне Кремля, в обгорелых лавках Гостиного двора, как в бивуаках, разместилось остальное неприятельское войско, а на самой площади толпилось великое множество разномастных мундиров. Проезжая Воскресенскими воротами, мимо часовни Иверской Божьей Матери, он увидел учреждённую в ней гауптвахту.

«Жизнь у французов налаживается, как я погляжу!» — отметил себе ротмистр и кинул быстрый взгляд на Сокольницкого. Тот оставался безучастным и хранил сосредоточенное молчание.

Поглощённый своими думами, он не обращал внимания на происходившее за окном кареты, будто окружающий мир перестал существовать для него. Сокольницкий остро переживал отстранение от дел (после Бородинской баталии Наполеон, сославшись на его раны и необходимость восстановления, откровенно «задвинул» генерала), однако главная причина его потухшего настроения крылась в развалинах Москвы. В них, окаянных, рушились надежды поляков на возрождение великой, от моря до моря, Польши. Победа над Россией, о которой поспешили уведомить трепетавшую Европу, стремительно улетучивалась, как дым с московских пожарищ. Слухи о «мирной» миссии Лористона и прочие инициативы Бонапарта договориться с русскими убеждали пана Михала, что кампания проиграна, и Польша станет разменной монетой в неизбежном торге великих держав. Само существование Варшавского герцогства, даже как всецело зависимого от Франции государства, представлялось ему теперь призрачным.

Ворота в Воспитательный дом держались открытыми, и карета без помех въехала в просторный двор богоугодного заведения. Извещённые о визите высокопоставленного гостя чиновники Воспитательного дома ожидали перед крыльцом.

— Побудь здесь, Акулина! Ни к чему тебе по заразным палатам таскаться! — примеряя на себя роль строгого отца, приказал девочке Павел и, распахнув дверцу, первым выскочил из кареты.

Очнувшийся от невесёлых дум Сокольницкий, тяжело опершись о плечо Овчарова, неуклюже вылез вслед за ним. Бородинская рана неумолимо давала о себе знать.

— Вот, привёл спасителя вашего, любезный пан Хенрик! — указывая на Овчарова, приветствовал больного Сокольницкий.

— Дзень добрый, дорогой Поль! Не знаю, как отблагодарить тебя, — слабым голосом отозвался Кшиштофский.

С невольным волнением Павел подошёл к кровати Хенрика, и они обнялись. Опрятного вида женщина в длинном, до самых щиколоток грезетовом [63] платье, белоснежном фартуке и такого же цвета косынке, сидевшая возле кровати на табурете, поднялась и освободила место. — Слава Богу, ты идёшь на поправку, Хенрик! Его превосходительство пан генерал передал мне, — кивнул на Сокольницкого Овчаров, — что пользовавший тебя доктор Ларрей даёт превосходный прогноз на твоё исцеление.

— Матка Боска! Ваш друг говорит истинную правду, пан Хенрик! Вы обязательно излечитесь и встанете на ноги. — Генерал с живостью подтвердил слова Павла и, усевшись на табурет, стал доставать принесённые в портфеле гостинцы. — Не знаю, можно ли это ему, однако я всё оставляю у вас, Мария, — обратился к сиделке Сокольницкий, протягивая ей завязанный шёлковый тесьмою свёрток.

— Я немедля спрошу лекаря, господин генерал! — заверила Мария и, забрав кулёк, вышла из палаты — просторной светлой комнаты, где, кроме Кшиштофского, лежали ещё пятеро раненых, один из которых был русский. — Всё, что вы принесли, ему можно, господин генерал, — победно объявила вернувшаяся сиделка. — Только не за один присест, — очаровательно улыбнувшись, добавила женщина.

Приняв в расчёт очевидную слабость Хенрика, посетители не стали докучать ему своим присутствием и, пожелав больному скорейшего выздоровления, поспешили на выход. От Павла не укрылось, что, прощаясь с Марией, Сокольницкий вложил ей в ладонь золотую монету.

— Ты не зело тут одна скучала? — спросил Акулину Павел, залезая вслед за генералом в карету.

— Скучала… — задумчиво протянула девочка и прижалась к Овчарову. — Тока не оставляйте мене здеся, дядинько, а то я помру с тоски, — шмыгая носом, всхлипнула она.

— Что за оказия с тобой, Акулина?! Отчего подобное удумала?

— Да так, сорока на хвосту принясла, — как взрослая, расхожей шуткой открестилась от вопроса девочка.

— Вдругорядь я хвост у той сороки повыдергаю, коли она тебе подобную ересь на нём принесёт! — строго заметил ей Павел.

Акулина повеселела и обратный путь болтала без умолку, чем весьма развлекала отвлёкшегося от своих мыслей пана Михала.

— Возле плавучего моста мы, с вашего дозволения, выйдем. Хочу показать Акулине Кремль и окрестности, — обратился к Сокольницкому Павел.