Чтение онлайн

— Ежели у вас какая нужда… — в некотором недоумении проронил Бенкендорф.

— Ещё какая, ваше превосходительство! — ответил он в горячности и вручил охранный лист за подписью Кутузова, который в преддверии скорых перемен предусмотрительно забрал у Анны во время последнего визита в Мятлевку.

— М-да, пресерьёзная рекомендация, — внимательно ознакомившись с содержанием бумаги, протянул Бенкендорф, с живым интересом изучая Овчарова и переводя любопытствующий взгляд на стоявшую чуть поодаль Акулину.

— Ежели ваше превосходительство изволит дать мне лошадей, я бы перевёз свою воспитанницу и слугу, — Пахом был также упомянут в охранной грамоте Светлейшего, — к невесте в усадьбу, а после, ежели вы дозволите, присоединился бы к вашему отряду.

— С удовольствием исполню вашу просьбу и зачислю вашу милость в свой гусарский полк.

— Счастлив служить под началом вашего превосходительства! — с воодушевлением поблагодарил генерала Павел.

— А вот и Григорий возвращается! — указал на спешившего к соборной паперти казака Бенкендорф.

— Вот, ваше превосходительство! — доложился запыхавшийся Григорий и передал печать начальнику.

— Храм должно закрыть, дабы народ не узрел безобразных кощунств, в нём содеянных, — пояснил своё решение он, кивая на отворенные двери собора. — Извольте взглянуть, ротмистр, что сотворил неприятель, — пригласил он войти внутрь обители, сам оставаясь в дверях, явно не желая вновь травить себе душу.

Картина разрушений и отвратительного глумления предстала перед Овчаровым. В выбитые взрывами окна свободно врывался ветер, поднимая пыль и разные нечистоты. В нижнем ярусе иконостаса выставленные из своих мест иконы валялись ободранные на полу. У образов лики святых были исцарапаны и обруганы лишением глаз, запачканы и зверски, будто алчущими когтями, изорваны. Мощи святых и чудотворцев были также изуродованы и залиты краской, гробницы их наполнены нечистотами, украшения с самих гробниц сорваны. Всё, что могло возбудить или ввести в заблуждение своей ценностью, было похищено, алтарь опрокинут, вино из выбитых бочек пролилось на пол, а людские и конские трупы, а также кучи навоза и гниющих овощей источали отвратительное зловоние и наполняли им священные своды, которым полагалось благоухать ладаном.

В присутствии Григория, Овчарова и бывшего с ними корнета, на которого было больно смотреть — молодой человек нетвёрдо стоял на ногах и шатался, потрясённый ужасом увиденного, — Бенкендорф наложил печать на двери собора и приказал находившемуся в полной прострации и мало на что годившемуся на тот момент корнету оставаться на месте и дожидаться прихода караула с князем.

— Ежели вы согласны сопроводить меня, ротмистр, я желал бы осмотреть Воспитательный дом и иные московские присутствия, однако ж ваша… воспитанница, — на минуту замялся генерал.

— Девочка поедет с нами, ежели вы позволите, разве что к больным и раненым не пойдёт.

— Гришка, седай на козлы! — весело скомандовал Бенкендорф, пропуская вперёд Акулину с Павлом.

Против сгоревшего Винного двора им встретилась коляска, запряжённая парой лошадей. Лошадьми управляла одетая по-благородному, в соломенной шляпке и белом шёлковом капоте, молодая женщина, как выяснилось позже, отставшая от неприятельской армии кантиньери [70] . Шедшая мимо толпа мужиков остановилась и принялась шумно обсуждать представившуюся их глазам картину. — Ишь, какая отважная! Одна да без кучера едет!

Один из крестьян подошёл к коляске и, схватив вожжи, поинтересовался, куда барыня путь держит. Та побледнела и не ответила.

— Экая спесивица, с мужиками говорить не желает! — во всю глотку заорал он, заметно свирепея.

— Mon Dieu! — прошептала женщина, что привело толпу в неописуемое буйство.

Грубые руки потянулись в коляску, пытаясь вытащить из неё несчастную. Овчаров выскочил из брички и, размахивая пистолетом, коему вторила нагайка Григория, потеснил крестьян. В этот момент со стороны Большого Каменного моста прискакали казаки Иловайского и, энергично работая нагайками, рассеяли толпу.

— Вижу, вы не робкого десятка, ротмистр! — улыбнулся Бенкендорф, когда сопровождаемая казаками коляска с кантиньери скрылась за поворотом.

— Благодарю, господин генерал, но я выполнял свой долг!

— Всяким бы так его выполнять, — проронил он, задумавшись. — Трогай, Григорий! — наконец приказал он, отряхиваясь от нахлынувших мыслей.

На подъезде к Воспитательному дому приключения продолжились. Лишённый охраны огромный квадрат богоугодного заведения привлекал внимание мародёров всех мастей. Столпившиеся мужики с топорами в руках барабанили по воротам и требовали, чтобы их пропустили внутрь.

— Прочь с дороги! — грозно скомандовал Гришка, щедро угощая непрошеных гостей нагайкой, тогда как Овчаров достал пистолет и выстрелил в воздух.

Толпа подалась назад, а завидев золотые эполеты на плечах Бенкендорфа и генеральский мундир со звёздами, мужики оробели и как один поснимали шапки.

— Извиняйте нас, ваше превосходительство, обознались по темноте своей! — выкрикнули из толпы. — Токмо слыхали мы, что хранцуз живёт здесь!

— Это приют для сирот, нехристи! Неужто вам не совестно детей, судьбою обделённых, обижать?! — прокричал в толпу Овчаров, и нападавшие увидали боязливо жавшуюся к нему Акулину.

Сообразив, что девочку, верно, хотят определить в приют, толпа расступилась. В ту же минуту приоткрылись ворота, Гришка натянул вожжи, и бричка вкатилась во двор. Стопившиеся во дворе чиновники Воспитательного дома клали земные поклоны и благодарили нежданных избавителей.

— Отведите нас, братцы, к вашему начальству, у меня до него надобность, — потребовал хранивший допрежь молчание Бенкендорф, вылезая из брички.

Те тотчас подхватились и проводили их до кабинета Тутолмина, взяв на своё попечение Акулину. Господин надзиратель принял гостей настороженно, попеняв генералу на давешнее поведение казаков, учинивших форменный разбой во вверенном ему заведении.

— Вы уж приструните своих молодцов, Александр Христофорович! А то навели страху да на раненых французов руку подняли. Неприятелей, однако ж болезных…

— Не извольте беспокоиться, любезный Иван Акинфиевич. С сегодняшнего дня прикажу нарядить караул из числа надёжных гусар моего полка и примерно накажу виновников. Вот ротмистр Овчаров этим и займётся. Пущай вас не смущает его платье. Во время пребывания в столице неприятеля он находился в ней и, рискуя животом, выполнял секретную комиссию светлейшего.

— Рад познакомиться с вами, ротмистр, — вкрадчиво кивнул Тутолмин.

— И я счастлив знакомству с вашим превосходительством. Не сомневайтесь, меры по охране Воспитательного дома будут приняты немедля, а виновные в разбоях казаки вытянуты кнутом.

При этих его словах левая бровь Бенкендорфа поползла вверх, а правая слегка изогнулась. Чего-чего, а подобной прыти он явно не ожидал от новоиспечённого подчинённого.

— Ну, это вы лишку хватили! — улыбнулся Тутолмин. — Хотя… вам видней. Негоже сюда с оружием вламываться и деток сирых стращать. На моём попечении несколько сотен детей, и они голодают. Это не считая женщин и раненых, которые не смогли спастись бегством и нашли здесь убежище, а также больных французов, оставленных Бонапартием. Все они просят хлеба, а опустошение окрестностей Москвы не позволяет нам удовлетворить их насущнейшую потребность. Дворы Воспитательного дома превратились в кладбища, мои люди едва успевают хоронить умерших, дабы избежать эпидемий, — жаловался на обрушившиеся на его голову несчастья Тутолмин.