Чтение онлайн

Организованная группировка Мещерякова была раскрыта только после того, как он застрелил двух провинившихся перед ним членов воровской организации. Начальник уголовного розыска это сделал без особых церемоний и без особой организации своего самосуда, осознавая свою полную власть и безнаказанность, зная, что воры никогда не пойдут на него заявлять, а конкурентов им не жаль. Приходя к провинившемуся домой, когда открывалась дверь, Мещеряков стрелял в виновного, закрывал дверь и уходил. Первое уголовное дело, возбужденное по данному факту, осталось нераскрытым. И только во второй раз главарь воров прокололся. Его заметили соседи по дому, услышав выстрелы. Этому способствовал тот факт, что убийце пришлось стрелять дважды, так как при первом выстреле потерпевший успел уклониться, и пуля пришлась ему в руку. Второй выстрел был контрольным. Он и был зафиксирован соседом по квартире. Во время следствия нашлись и другие свидетели из числа квартирных воров, которые мечтали избавиться от оборотней в погонах, обиравших их на половину их воровских доходов.

Краевой суд приговорил Мещерякова к расстрелу, и приговор был приведен в исполнение. Его заместитель получил десять лет колонии строгого режима. Дело не получило громкой огласки.

С появлением частного бизнеса активизировался «рэкет», более удобный и более прибыльный вид преступности. Вскоре его взяли на вооружение даже подростки, отбирая у сверстников мелкие деньги. Формировались новые криминальные кадры. Но из взрослых создавались серьезные преступные группы и даже организации, перераставшие в сообщества. Одна из таких организаций существовала и действовала буквально на моих глазах. Руководил этой группировкой вор в законе по кличке «Михась», который жил в моем доме этажом выше прямо над моей головой. Я наблюдал эту организацию почти ежедневно. Она состояла из трех специализированных групп (цехов): примерно пятнадцать боевиков, пять «ремонтников» и десять продавцов деталей японских машин. Преступная организация существовала вполне легально под вывеской торгового бизнеса, на что имелось специальное разрешение. О том, где организация брала детали японских машин для продажи на хабаровском рынке, не спрашивал никто.

В тот период на улицах города только начали появляться российские «Жигули» и японские подержанные «Тойота». Последние привозились российскими моряками из Японии, где покупались по бросовым ценам. Во Владивостоке на берегу Тойоты ждала очередь из желающих купить машину-мечту. Покупатели этих машин были из разных регионов. На трассе Владивосток-Хабаровск и пополнялся бизнес моего предприимчивого соседа именитого вора «Михася». Боевики встречали на дороге счастливых приобретателей японских машин и, угрожая битами, отбирали машины, правда, с оформлением распиской купли-продажи с выплатой суммы, с которой потерявший машину хозяин мог доехать домой. Вор в законе не мог позволить своим боевикам действовать по методам банды. Он презирал «мокрушников». Биты предназначались для того, чтобы в случае несогласия «продать» машину, она могла быть разбита, но без насилия над потерпевшим.

Отобранные машины пригонялись в Хабаровск и в течение десяти-пятнадцати минут превращались в запасные части. Машину уже невозможно было найти. Ремонтники делали свое дело под вывеской автосервиса, а продавцы на рынке свое. Преступную организацию прикрывал начальник ГАИ городского района, проживавший в этом же доме. Он выдавал главарю разные разрешительные справки и запасные номера от автомобилей, получая ежегодную взятку не деньгами, а японскими машинами. Прямо как борзыми щенками у Гоголя.

Боевики данной преступной организации часто собирались на площадке второго этажа моего дома, ожидая, видимо, указаний главаря. Они пили пиво и что-то активно обсуждали, почти как на комсомольском собрании прошлых лет, только чувствовалось, что их интересуют совсем другие темы. Проходя домой с работы мимо них в форме полковника милиции, я спрашивал:

– Что, ребята, опять собрались?

– Так точно, – охотно отвечали они, – место встречи изменить нельзя. Но Вы не беспокойтесь, мы не мусорим и не хулиганим. Вот только пиво пьем немного, извините.

Они демонстрировали мне трехлитровую банку, наполовину наполненную пивом, и были вежливы и культурны.

Случилось так, что я принимал экзамен по уголовному праву у начальника уголовного розыска моего района, который учился заочно в школе МВД на четвертом курсе. По окончании экзамена я рассказал ему об этой организации, предложил ее проверить и принять меры. Он выслушал с живым интересом, обещал немедленно этим заняться, но никаких действий от правоохранительных органов я не увидел и пожалел, что поставил ему четверку по уголовному праву.

Не менее криминальной была обстановка и в сельской местности. Суть в том, что не только правоохранительные органы в отдаленных селах и деревнях слабо реагировали на преступные проявления криминала, но и сами граждане редко подавали заявления по фактам ограблений или применения к ним насилия, так как мало надеялись на помощь правоохранительных органов. Я тогда так для себя выразил эту ситуацию в российской глубинке:

Такими были эти так называемые «лихие» девяностые.

В те ельцинские времена, приехав в Волгоград, я нашел своего друга Николая Родина, того самого бывшего обкомовского работника, который хвалился мне раньше своим достатком, в плачевном состоянии. Оказавшись далеко от партийной кассы, он не был среди тех партийных работников, которые эту кассу делили между собой, и возглавлял редакцию оппозиционной газеты «Казак», финансируемую донским оппозиционным казачеством. Газета была крайне убыточной. Мы с супругой на своем «жигуленке» заехали к Николаю на его недостроенную дачу, расположенную на берегу Волги. Он нас радушно встретил, но угощал уже не бельгийским вином, как раньше, а Портвейном – тем вином, которое мы простые строители социализма пили в советское время. Суть конечно не в этом, а в том, что он как убежденный коммунист, категорически не принимал новую политику страны, мучился этой своей убежденностью и своим бессилием в борьбе с народившимся капитализмом. Со своим взрослым уже сыном, не нанимая рабочих, строил дачу по старинке из длинных, очень тяжелых бревен, получив, как я позже узнал, на этой трудной работе грыжу.

Николай видимо считал, что и я сожалею о несостоявшемся коммунизме, и выразил большое желание меня приобщить к своей газете.

– Как жаль, что ты не живешь здесь, – говорил он, – мы бы такие дела с тобой закрутили.

Я не спрашивал, о каких делах он говорит, но догадывался, что он видел во мне старого соратника-коммуниста. Николай попросил для начала прислать ему мои стихи, чтобы сделать газету более веселой и близкой к молодежи. Я выразил сомнение, сказав, что сегодня не те времена, когда молодежь слушала и читала стихи, но все же, позже послал ему почтой свою первую книжку стихов, где была напечатана поэма «Суд идет». Это резко антисоветское произведение, посвященное сталинским репрессиям, видимо дало понять Николаю о моем отношении к коммунистам, и он не ответил. Мне было жаль потерять друга, тем более на какой-то политической почве. Хотя я и сам не мог терпеть наш российский капитализм, формирующийся на основе бандитизма и мошенничества, но и коммунисты меня не привлекали. Я понимал, что государственный уклад не причем, и с ним бесполезно бороться. Все заключается в характере самого общества. Его нельзя переделать. В нем всегда найдутся люди, которые будут грабить его законопослушную часть независимо от любых условий. Совсем как в том фильме, где бедный труженик крестьянин говорит эту историческую фразу: «Белые придут – грабят, красные придут – грабят». Словом, народ грабят при любой власти, а капитализм или социализм – разницы большой нет.

Высшая школа в Уфе, наконец, открылась в начале девяностых. Ее возглавил мой однокашник и друг Николай Анатольевич Катаев, получив звание генерал-майора. Кстати, он на эту должность ушел также из Рязанской высшей школы МВД, где работал начальником кафедры «Государства и права». В Уфе при формировании высшей школы ему нужны были преподаватели.

– Что ты там делаешь? – спросил он, позвонив мне в Хабаровск.

– Прекрасно живу и работаю, – отвечал я. – Если бы ты видел, какие у меня здесь в саду растут абрикосы, прямо как в Алма-Ата. Так что приглашаю в гости. Здесь рядом Владивосток с нашим ведомственным санаторием. Там очень чистый и теплый залив, по сути, океан, и природа изумительная.

Катаев терпеливо выслушал мой восторженный монолог, потом сказал:

– Давай езжай в Уфу, ты же вроде хотел здесь работать, мне люди нужны, а твоя природа меня мало интересует. Видишь, какое время, не до природы сегодня, это баловство не для нашего поколения, дело надо делать.

– Но у вас там вода с фенолом.

– Да вода сейчас везде с фенолом. Думаешь там твой Амур чище. Его китайцы еще как мутят. Когда ты успел так избаловаться, уехав далеко от Рязани? Давай подумай, сутки тебе на размышление. Это пока еще не приказ, а мой тебе дружеский совет, – закончил он шуткой.