Из Лондона с любовью
Шрифт:
– Хорошо, инструктор, – сказала я, и Валентина хихикнула.
– Поближе сюда, – сказал он, жестом указывая вперед. – Достаточно, теперь остановитесь и медленно поверните руль влево. – Я последовала указаниям, и он одобрительно кивнул. – Да, вот так. Еще чуть-чуть. Еще немного. Сюда. А теперь вставайте. Вот так, идеально!
Я выключила двигатель, в восторге от нашего парковочного подвига, подняла стекла и вышла из машины на тротуар вместе с Валентиной.
– Кто же вы, святой покровитель парковки?
Он улыбнулся.
– Меня зовут Питер, – сказал он, протягивая руку.
– Элоиза. – Я слегка покраснела – А это моя дочь, Валентина.
– Рад познакомиться с обеими, – сказал он, снова поймав мой взгляд. – Послушайте, если вам интересно, я…
– Извините, – прервала я. – Нам вообще-то пора. Я обещала ей мороженое. Но спасибо вам… Питер, за вашу доброту. Это было… очень благородно.
– Всегда готов, – сказал он. – Может быть, я еще когда-нибудь застану вас здесь за парковкой и вам снова понадобится дополнительная помощь.
Я улыбнулась и взяла Валентину за руку. Когда мы уходили, я чувствовала спиной его взгляд.
Вот тогда я и увидела эту пустующую витрину на Оушен-Драйв, где я представляла себе свой книжный магазин.
– Давай поглазеем на витрины, – сказала я, останавливаясь у пустого магазина.
– Мамуля, – сказала Валентина со смехом, – но этот магазин закрыт. В витрине ничего нет.
– Нет, милая, ты ошибаешься, – сказала я. – Нужно включить воображение.
Она с любопытством посмотрела на меня.
– И что ты видишь?
Я улыбнулась.
– Книги. Много-много книг.
– А в Лондоне есть мороженое? – спросила Вэл, слизывая розовую каплю с вафельного рожка. Мы сидели на пляже и смотрели, как волны разбиваются о берег.
– Конечно, есть, – сказала я, – хотя не могу сказать, что объедалась им в детстве. Это скорее американская привычка.
– А какие лакомства ты в детстве любила?
– Конфеты, конечно. За лимонное драже душу бы продала.
– А еще?
– Я обожала мамины плюшки со взбитыми сливками, – сказала я, вспомнив, как она всегда подавала сливки в отдельных формочках. «Так положено», – говорила она мне, хотя это увеличивало количество грязной посуды. Мама всегда очень старалась делать все «как положено», потому что ее воспитывали далеко не так, но она хотела, чтобы это усвоила я. Интересно, что бы она подумала обо мне сейчас: живу в Калифорнии с богатым мужем, могу пачкать столько посуды, сколько захочу. Да, она всегда желала мне именно такой жизни, но я знала, что она прочитала бы меня, как книгу, и увидела пустоту, которую я так старалась скрыть.
– А ты свозишь меня в Лондон? – спросила Вэл, высасывая из рожка остатки растаявшего мороженого.
Я вытерла ей подбородок.
– Я бы с удовольствием, милая.
– Когда? – спросила она. – Может быть, через месяц, на каникулы?
– Знаешь, неплохая идея – сказала я.
Я до боли скучала по Лондону и по Милли тоже. С годами мы стали писать друг другу редко, но я знала, что как только мы встретимся, наверстаем все до последней секунды.
– Вечером поговорю с папой, – сказала я. – А теперь беги помочи ножки в океане!
Я улыбалась, наблюдая, как она скачет к кромке воды, играет с прибоем и визжит, когда волна подкрадывается ближе: она любила эту игру с раннего детства. В отличие от меня, Валентина была бесстрашной; с другой стороны, жизнь еще не принесла ей разочарований.
Я позволила ей еще немного поиграть, и мы направились обратно к машине.
– А тот дядечка славный, – внезапно сказала она, смахивая песок со щеки и наблюдая за мной с не по возрасту мудрым видом.
– Это правда, – сказала я, отпирая машину. Я включила двигатель и опустила стекла, чтобы проверить салон.
Вэл указала на ветровое стекло.
– Мамуля, а что это за бумажка под дворником?
– Красота, – сказала я со вздохом. – И после всего этого я получаю штраф за неправильную парковку. – Но взяв листок, я тут же поняла, что это не штраф.
– Что это? – с интересом спросила Валентина.
– Это… так, ничего, – быстро сказала я, засовывая клочок бумаги в карман джинсов. Я не стала ей говорить, что на самом деле это записка от Питера и что он оставил мне номер телефона. Конечно, все это ничего не значило. Я бы никогда не позвонила ему и не позволила бы себе думать о том, что может случиться, если я позвоню. Я посмотрела на здание кондоминиума с видом на пляж и улыбнулась, чувствуя себя юной и искрящейся – в точности то ощущение трепета, которое приходит только после третьего глотка шампанского.
Дома, разбирая почту, я заметила письмо от Милли, которое узнала по почерку на конверте, и сразу же открыла его.
Дорогая Элоиза,
Как поживаешь, старая подруга? Мы не виделись целую вечность, и я страшно скучаю по тебе. Без тебя Лондон – не Лондон. Хотя, полагаю, твоя жизнь в Калифорнии намного интереснее. Я поспорила с приятелем в пабе, что в один прекрасный день увижу тебя по телевизору. «Это моя лучшая подруга», – скажу я всем, но, конечно, мне никто не поверит. Помнишь Сьюзан Уайтхолл? Она спросила меня, когда ты наконец бросишь Фрэнка и выйдешь замуж за кого-то вроде Тома Круза. Если бы кто-нибудь мог провернуть что-то подобное, то это ты, Эл. Черт возьми, надеюсь, Фрэнк не прочитает этого письма. На всякий случай упомяну, что прекрасно помню Фрэнка, помню, какой он красивый, умный и мудрый. Ладно, хватит об этом.
В своем последнем письме ты спрашивала, думаю ли я когда-нибудь о нашей давней мечте о книжном магазине. Да, думаю, и довольно часто. Мне жаль, что тебе не удалось открыть магазин в Санта-Монике, но это заставило меня эгоистично надеяться, что у нашего маленького предприятия еще может появиться шанс! Представляешь, как это было бы прекрасно и весело? Мечты не умирают, ведь правда? Во всяком случае, так я себе говорю.
Как поживает Валентина? Я так часто думаю о вас обоих. Присылай фотографии!
Слезы защипали мне глаза, и я спрятала письмо подальше. Никогда я еще так не скучала по дому и Милли. Я решила поговорить с Фрэнком о том, чтобы свозить Валентину в Лондон.
Я улыбнулась, подумав обо всех достопримечательностях, которые ей покажу. Драгоценности короны! Букингемский дворец! Моя любимая маленькая пекарня в Ноттинг-Хилле – на месте ли она, ждет ли меня, осталась ли такой, какой я ее запомнила?
В гостиной зазвонил телефон. Я надеялась, что это Фрэнк, и я сразу же выложу ему нашу идею. Он мог бы попросить секретаря помочь нам с билетами на самолет, бронированием отелей и тому подобным.
– Алло?
– Привет, дорогая, – сказал Фрэнк. – Я только что добрался до Чикаго и…
– Хорошо, что ты позвонил, – сказала я. – Я… хотела спросить тебя кое о чем.
– О чем же?
– Фрэнк, я… хочу свозить Валентину в Лондон.
На другом конце провода воцарилась тишина.
– Фрэнк? Ты еще там?
– Да-да. Я тут.
– Я говорю, что хотела бы показать Валентине Лондон.
– Я слышу. – Его голос звучал резко, по-деловому.
– Вот и хорошо. Так могу я…
– Дорогая, боюсь, не могу поддержать эту затею. В Европе случается слишком много террористических актов. Я никогда себе не прощу, если…
– А я себе не прощу, если не смогу показать дочери свой дом.
Фрэнк повысил голос, чтобы показать, что последнее слово останется за ним.
– Твой дом в Калифорнии, а наша дочь спокойно подождет до совершеннолетия, чтобы путешествовать за границу.
В этот вечер я дала Бонни выходной, и теперь, когда Фрэнк был в отъезде, а Валентина ушла в гости с ночевкой, дом казался особенно пустым. Обычно я заглушала тишину чтением, но сегодня подошла к шкафу и выбрала легкий синий свитер и джинсы. К ним добавила пояс и открытые туфли и сунула кошелек и губную помаду в стеганую сумку «Шанель», которую Фрэнк подарил мне на Рождество в год рождения Валентины. Когда я доставала шелковый шарф из верхнего ящика комода, мое внимание привлекла шкатулка для драгоценностей, спрятанная в дальнем углу. Мне подарила ее мама на мой одиннадцатый день рождения. Она не могла позволить себе купить такую дорогую вещь: шкатулка досталась ей по наследству от матери, а та получила ее, когда работала швеей для одной из самых богатых семей Лондона. Но мое сердце кольнула не сама шкатулка, а то, что я положила в нее.