Из пережитого в чужих краях. Воспоминания и думы бывшего эмигранта
Шрифт:
Управляющим этими «кутеповскими делами» был некий М.А. Критский, бывший московский адвокат, перешагнувший в описываемые годы далеко за 40 лет. Мне неоднократно приходилось сталкиваться с ним как с пациентом. Не раз и я задавал ему тот же вопрос, который ставили Кутепову репортёры. Критский каждый раз давал такой же ответ, как и сам Кутепов. Я понял, что дальнейшие расспросы бесполезны.
Затем я надолго потерял Критского из виду. Следующая случайная наша встреча произошла лет 12–13 спустя. Я слышал, что у него тяжёлая болезнь сердца, но что с политической деятельностью он не расстался. Мы неожиданно столкнулись с ним на тихой и малолюдной авеню Сюффрен. Я с трудом узнал в сгорбленном, седом и немощном старике некогда бодрого и энергичного московского адвоката. Было это в 1947 году, за месяц или полтора до моего отъезда из Франции с очередной группой репатриантов. Он остановил меня и заговорил первый, не скрывая своей недоброжелательной иронии.
— Значит, едете?
— Еду…
Он помолчал полминуты, потом продолжал:
— Ну что же! Вольному воля… Только полагаю, что очень скоро горько об этом пожалеете…
— Полагаю, что не пожалею…
Он ещё помолчал, потом внезапно кулаки его сжались, из-под нависших седых бровей блеснул взгляд, полный бешеной злобы, руки и голос задрожали:
— Нет… нет… Я не из таких простачков, чтобы им верить! Если я поехал бы туда, то только с одной целью: взорвать это осиное гнездо, стереть с лица земли большевиков и пройти по их трупам…
Мне стало жаль этого конченого человека, который за 30 лет своей сознательной жизни, проведённых за рубежом, не научился ничему и который, стоя одной ногой в могиле, повторял слово в слово то, во что верил и что высказывал все эти 30 лет.
А сколько было в эмиграции таких законсервированных интеллигентов, принадлежавших когда-то к «сливкам общества» и даже руководивших в своё время общественным мнением. Как тут не вспомнить писателя Мережковского, кумира русской интеллигенции последнего перед революцией десятилетия, до последнего вздоха своего (он умер в годы войны) посылавшего проклятия новому строю, новой жизни и новым людям. Какие упомянуть о «короле русского фельетона» эмигрантских лет журналисте Александре Яблоновском, бывшем либерале профессоре И.П. Алексинском, бывшем «легальном марксисте» П.Б. Струве, бывшем приват-доценте Харьковского университета В.X. Даватце, который 30 лет подряд твердил, что высшее счастье и радость на земле — носить погоны и мундир офицера белой армии…
Да разве всех перечислишь!
В 1930 году произошло событие, глубоко потрясшее весь правый сектор эмиграции: генерал Кутепов бесследно исчез. Случилось это вскоре после смерти Врангеля. Трудно передать то волнение, которое охватило эти круги. На ноги были поставлены вся парнасская полиция и судебно-следственные органы, однако выяснить что-либо не удалось.
После этого не менее года тема об исчезновении Кутепова была ведущей в эмигрантских разговорах. Но время делает своё. Постепенно потрясение утихло, волнение улеглось. Эмиграция, как говорится, «перешла к очередным делам».
Кутепов исчез, но с его исчезновением не прекратилась антисоветская диверсионная работа «боевых» кругов правого сектора. На смену Кутепову пришёл генерал Миллер, бывший главнокомандующий белой армией, оперировавшей в 1918–1919 годах на севере России и сброшенной Красной Армией в море, как это случилось и с прочими белыми армиями. Он встал во главе РОВСа и продолжал дело Кутепова.
Надо сказать, что возглавление им РОВСа вызвало некоторое замешательство в кругах белого офицерства.
Кутепов был плоть от плоти и кровь от крови тех кругов офицерства, которое «сделало» гражданскую войну. Его популярность среди офицеров врангелевской армии, задававших тон всему РОВСу, была колоссальна. Он был выразителем дум и чаяний преимущественно белоофицерской молодёжи, да и сам он не был стар: гражданскую войну он начал в возрасте 35 лет.
Миллер, наоборот, принадлежал к кругам старого кадрового генералитета. Его северная белая армия была малочисленна, а её существование — кратковременно. На юге России о ней знали очень мало.
Удельный вес старых офицеров в РОВСе был невысок. Для них Миллер был, конечно, вполне «свой» и не чета «выскочке» Кутепову. Но тон в РОВСе задавала «молодёжь», а не «старики». Этой «молодёжи» пришлось смириться и выжидать дальнейшего развертывания событий.
Вскоре после вступления в должность председателя РОВСа Миллер перевёл свой штаб в самый центр города, на улицу Колизе, в дом, принадлежавший бывшему московскому промышленнику Третьякову. Здесь он сосредоточил ведение всех своих «дел» — и «военных», то есть управление РОВСом, и «гражданских», то есть, попросту говоря, организации диверсионной работы на территории СССР.
Если о диверсионной работе Кутепова в среду эмиграции проникало очень мало сведений, то с момента возглавления РОВСа Миллером их стало ещё меньше. Но шила в мешке не утаишь. Изредка в кругах, близких к председателю РОВСа, циркулировали неопределённые слухи о том, что Миллер ведёт подрывную работу в СССР в ещё большем масштабе, чем Кутепов; что периодически он посещает какие-то конспиративные квартиры для свидания с лицами, направляемыми со шпионско-диверсионными целями в СССР или возвращающимися оттуда; что в его «работе» заинтересованы иностранные разведки, но какие именно — неизвестно; что именно оттуда и текут те материальные средства, без которых эту «работу» вести было немыслимо. Дальше этих туманных слухов дело не шло, эмиграция фактически оставалась в неведении относительно всего того, что происходило за кулисами РОВСа, видя перед глазами лишь то, что разыгрывалось на авансцене: собрания, полковые праздники, банкеты, памятные годовщины, доклады, молебны, панихиды и т.д.
В середине 30-х годов произошло новое событие в жизни эмиграции, потрясшее её ещё больше, чем исчезновение Кутепова: бесследно пропал Миллер.
На этот раз сенсация перекинулась и на французские и на международные круги. Репортёры газет, фото- и кинорепортеры сбились с ног и целыми днями и ночами дежурили в парижской полиции и во Дворце правосудия, жадно ловя каждый новый слух и новую версию, щёлкая своими аппаратами при входе и выходе от следователя того или иного важного свидетеля.
В описываемые годы трудно было составить себе точное представление об обстоятельствах этого таинственного исчезновения. Тем более невозможно сделать это много лет спустя. Эмиграция, конечно, безапелляционно решила, что это «дело рук большевиков». Французская пресса высказывала и другие версии. Следствие велось несколько месяцев. Было опрошено в качестве свидетелей несколько сот человек.
В первые же дни после исчезновения Миллера французские следственные власти дали ордер на арест русской эмигрантки популярной исполнительницы русских народных песен, пользовавшейся в последние предреволюционные годы всероссийской известностью, Н.В. Плевицкой, крестьянки Курской губернии по происхождению. Ей было предъявлено обвинение «в соучастии в похищении неизвестными лицами господина Миллера, русского беженца».
Известие об этом аресте поразило всю эмиграцию как удар грома. Как?! Арестована Плевицкая, заставлявшая плакать и рыдать зарубежных россиян своим исполнением песен «Ехал на ярмарку ухарь-купец» или «Замело тебя снегом, Россия»! Та самая Плевицкая, которая в качестве жены начальника Корниловской дивизии генерала Скоблина была неизменной участницей чуть ли не всех банкетов, собраний и праздников, справлявшихся под сводами «гарнизонного» Галлиполийского собрания, и сама участница гражданской войны и галлиполийской эпопеи!
Вместе с арестом Плевицкой парижская прокуратура дала ордер и на арест генерала Скоблина, одного из ближайших помощников исчезнувшего Миллера. Ему было предъявлено то же обвинение, что и его жене. Но осуществить этот арест и привлечь к суду Скоблина французским властям не удалось.
Генерал Скоблин был вызван на улицу Колизе поздно ночью в день исчезновения Миллера на совещание старших начальников РОВСа. Посреди жарких дебатов и разгоревшихся страстей он попросил разрешения выйти на несколько минут, ссылаясь на своё нездоровье и духоту в помещении.