Чтение онлайн

Ему разрешили.

Больше его никто и никогда не видел. Он в свою очередь бесследно исчез.

Об этом мне удалось узнать из уст участника совещания полковника С.А. Мацылева, к личности которого мне придётся вернуться в одной из следующих глав. Вскоре об этом совещании и о бегстве Скоблина заговорила вся эмиграция.

Плевицкая и на следствии, и на суде отрицала свою причастность к этому тёмному и непонятному делу. Суд над ней превратился в событие, всколыхнувшее не только эмиграцию, но и большую часть французского общества. Газеты печатали стенографические отчёты о заседаниях суда. Все крупные газеты Старого и Нового Света прислали в суд своих репортёров. Эмиграция волновалась, гудела и шумела. В последнем предоставленном ей слове Плевицкая вновь заявила о своей полной непричастности к этому исчезновению. Суд приговорил её к 20 годам тюремного заключения по якобы доказанному соучастию в похищении Миллера неизвестными лицами. Через несколько недель она была отправлена в одну из тюрем Эльзас-Лотарингии для особо тяжких преступников, где и умерла в годы оккупации Франции гитлеровцами.

Тайна исчезновения Миллера осталась неразгаданной. Выявить «неизвестных лиц» французскому суду так и не удалось.

В военные годы эмиграция, в своём большинстве захваченная грозными событиями на родине, к исчезновению Миллера и делу Плевицкой утратила всякий интерес.

Последовательно сменявшие друг друга после Миллера ровсовские начальники адмирал Кедров, генералы Витковский и Бем были совершенно непопулярны в среде белых офицеров, составлявших ядро этой организации. Её активисты, когда-то считавшие РОВС самой «мощной» эмигрантской организацией, должны были признать, что теперь он влачит жалкое существование. Деньги, когда-то поступавшие в его канцелярию на содержание «штаба» из сумм, находившихся в распоряжении так называемого «Совета послов» [8] , подходили к концу. Канцелярия РОВСа, имевшая в первые годы парижского периода его жизни вид «большого учреждения» с многочисленным штатом служащих, в последние предвоенные годы захирела. Штаты её были сокращены. В 1938–1941 годах они были представлены председателем РОВСа генералом Витковским, секретарём полковником инженерных войск С.А. Мацылевым и делопроизводителем (он же и машинист-переписчик, и уборщик помещения) престарелым и немощным В.В. Асмоловым, бывшим ростовским табачным фабрикантом.

Доходы РОВСа к тому времени состояли из членских взносов, общая сумма которых неуклонно падала из года в год и из месяца в месяц, из платы за выдачу различных справок и засвидетельствования копий с документов.

В этот период шпионско-диверсионная работа РОВСа на территории СССР была, по-видимому, прекращена. О ней никто в кругах, близких к председателю РОВСа, больше не говорил, да и убогие внешние формы существования «штаба» свидетельствовали о том, что приток денежных средств из какого-то щедрого иностранного источника прекратился.

Среди членов РОВСа всё чаще и чаще стали раздаваться голоса, что они обмануты и что грядущее и обещанное им «вождями» «падение большевиков» — мираж и бред выживших из ума и обанкротившихся политиканов.

Канцелярия РОВСа на улице Колизе опустела. Редко можно было теперь видеть там посетителей. Председатель Витковский подписывал несколько ничего не значащих бумаг, составляемых от нечего делать его секретарём полковником Мацылевым. Делопроизводитель Асмолов переписывал их на машинке, подметал пол и топил печи. От всего бывшего сумбурного «великолепия» ровсовского штаба остались три человека, дрожавшие за свой завтрашний день.

Лишь с началом войны, а затем и германской оккупации «счастье» на время улыбнулось этой доживавшей свои последние дни канцелярии. Старая запущенная квартира третьяковского дома на улице Колизе, построенного более 150 лет назад для семейных офицеров кавалерийских полков казнённого революцией короля, оживилась.

Бытовая обстановка военного времени, продовольственные, квартирные, трудовые и служебные ограничения и ряд других обстоятельств, связанных с войной, вызвали необходимость для значительной части русских эмигрантов во Франции получения различных справок: об участии в войне 1914–1918 годов, о наличии офицерского чина, о наградах, прохождении военной службы в старой армии и т.д. Французское правительство в официозном порядке считалось с этими справками и признавало их юридическую силу. В канцелярию РОВСа бросились тысячи эмигрантов, никогда не состоявших в РОВСе. Захиревшая канцелярия ожила. В её прихожей, комнатах и на лестнице ежедневно толпились сотни людей. Защёлкали пишущие машинки, штат канцелярии временно был увеличен в несколько раз. За каждую выдаваемую письменную справку канцелярия взимала 20 франков. Дела её пошли недурно.

Но «счастье» было недолговечно: наступили трагические для Франции дни. Париж был оккупирован гитлеровцами. «Эпоха процветания» ровсовской штабной канцелярии кончилась, а само существование РОВСа повисло в воздухе. На улице Колизе снова воцарились тишина и запустение.

Однако скоро выяснилось, что оккупационные власти, относясь в принципе очень холодно к РОВСу, который на своих знамёнах имел лозунг деникинских времён «великой, единой, неделимой России», тем не менее сочли необходимым временно сохранить справочные функции этого учреждения и в свою очередь официозно признали имеющими юридическую силу все справки, выдаваемые ровсовской канцелярией. А так как с момента оккупации бытовая обстановка эмиграции ещё более усложнилась, то на узкую и малолюдную улицу Колизе снова началось паломничество тысяч людей. В канцелярии снова появились помощники секретаря, переводчики, снова затрещали машинки, снова направо и налево раздавались квитанции в получении 20 франков за справку, на этот раз — на немецком языке.

Но и этот вторичный период «процветания» скоро кончился. Гитлеровцы напали на Советский Союз. РОВС со своим лозунгом «великой, единой, неделимой России» для них был явно «не ко двору». Генерала Витковского вызвали в гестапо и предложили сложить с себя полномочия председателя по мотивам «нездоровья», о чём он немедленно оповестил своё ближайшее окружение, а это последнее — ровсовские «массы». На пост председателя был назначен немощный и больной старец 76-летний генерал Бем. Печатный орган РОВСа журнал «Часовой», выходивший в эти годы в Бельгии, был по распоряжению гестапо закрыт: ведь он, как и весь РОВС, призывал к «свержению большевиков» во имя построения будущей «великой, единой, неделимой России», которая никак Гитлера не устраивала. Все справочные функции РОВСа перешли к созданному по указанию гестапо новому органу по надзору за эмиграцией и выяснению степени её «благонадежности» — так называемому «жеребковскому комитету». Об этом — в одной из последующих глав.

Ровсовский штаб вновь захирел, на этот раз окончательно.

Шпионская и диверсионная работа на территории СССР, проводившаяся в 20-х и 30-х годах под дирижёрской палочкой Кутепова и Миллера, не была их монополией. Незадолго до войны на этом «фронте» внезапно всплыла ещё одна фигура, а именно генерал Туркул, о котором мне уже приходилось упоминать. Разоблачения в эмигрантской среде, произведённые в конце 30-х годов, выявили, что Туркул хотя и состоял членом РОВСа, но действовал совершенно отдельно от Кутепова и Миллера и получал материальные средства для своей «работы» из иного источника.

Личность генерала Туркула в своём роде примечательна, и на ней нельзя не остановиться. Происходил он из семьи, в жилах которой текла молдаванская кровь. Войну 1914–1918 годов он начал прапорщиком, а закончил штабс-капитаном. По отзывам лиц, хорошо знавших его в тот период, он решительно ничем не выделялся из среды десятков тысяч подобных ему офицеров. Дальнейшую его судьбу предопределило то обстоятельство, что к концу войны он оказался офицером пехотного полка, во главе которого стоял полковник (впоследствии генерал) Дроздовский.

В начале 1918 года Дроздовский во главе отряда добровольцев-офицеров двинулся из румынского города Яссы, где было дислоцировано в последний период войны 1914–1918 годов подразделение, которым он командовал, на соединение с частями контрреволюционной «добровольческой армии», возглавлявшейся генералами Алексеевым и Корниловым и оперировавшей на Дону и Кубани. В этом походе, получившем впоследствии громкую известность в армиях Деникина и Врангеля как «поход Яссы — Дон» и окружённом «легендарной славой» среди белых офицеров, принял участие и штабс-капитан Туркул.

Вся его дальнейшая карьера в этот отрезок времени прошла в деникинской и врангелевской армиях. От ротного командира в отряде Дроздовского он быстро дошёл до должности командира полка и чина полковника, а весною 1920 года в возрасте 28 лет был произведён Врангелем в генералы и вскоре назначен начальником дивизии, которая после смерти Дроздовского получила название Дроздовской.

Гражданская война создала Туркулу совершенно исключительную популярность среди белых офицеров. Гигантского роста и богатырской силы, он импонировал им своей исключительной жестокостью по отношению к пленным коммунистам, своей неустрашимостью и хладнокровием в боевой обстановке и, наконец, особым «стилем» разговорной речи, пересыпанной улыбками и нецензурной руготнёй по каждому поводу и безо всякого повода. Пленных из советских воинских частей он любил допрашивать лично. После допроса он ударом кулака по лицу сбивал свою жертву с ног, а когда эта жертва поднималась с земли, приканчивал её выстрелом из нагана. После этого с той же улыбочкой и самыми отвратительными ругательствами он возвращался в занимаемый им и его штабом дом, заказывал яичницу с колбасой и слушал офицерские анекдоты. Число лично расстрелянных им после боя пленных часто измерялось за один вечер многими десятками. Быстро создалась легенда о его непобедимости, неуязвимости для пуль противника и какой-то сверхнепримиримости к большевикам.