Чтение онлайн

— Кто это? — спросила Джета.

— Первый Талант. Тот, кому служат мои собратья.

— Но не ты? — спросила Джета, поднимая голову.

— Не я.

И она поверила другру, хоть это и казалось безумием. В канализации под Водопадом между ними установилась некая связь. И Джета ощущала ее жаром, расходящимся по телу.

Неужели прошло всего несколько недель? Казалось, что миновала целая жизнь.

Джета шагала по вечерним улицам французского городка и по мрачнеющим дорогам, пока не стало совсем темно. В сумерках она пробралась через сухие ветки буковой рощи, собрала хворост, достала из кармана юбки кремень и вскоре развела небольшой костер. Ночь выдалась холодной. Ее не заботило, заметит ли кто-то огонь. Вдали от дороги она не боялась ни грабителей, ни разбойников, тем более рядом с ней находилась другр.

Джета сидела у слабого огня, подбрасывая в него столько дров, сколько могла. Грелась у него и наслаждалась теплом. А потом заговорила, ощущая пустоту и обращаясь как бы к другру, но больше всего к себе самой, прислушиваясь к своему голосу, исходящему словно от другого человека.

— Это напоминает мне время, когда я была совсем маленькой. В таборе моего дяди. Мы часто сидели ночью у костра и разговаривали или слушали рассказы других. O Большом пути, о долгой дороге, обо всем, что знали.

Запрокинув голову, Джета посмотрела на звезды.

— В нашей повозке всегда пахло маслом. Тетя делала из лоскутков ткани красивые кисточки и подвешивала их к окну, отчего внутрь падали разноцветные лучи. Не знаю, почему я об этом вспомнила. Я не думала об этом уже много лет. На перекрестках дорог мы оставляли «патрины» — маленькие пучки веток или кучки камней, сложенных определенным образом, в качестве посланий другим странникам. Мой дядя ехал в самой первой повозке и исполнял свое почетное право — читать эти знаки и отвечать на них. Он был хорошим предводителем, его уважали. Я им гордилась. Гаджо принимали эти послания за знаки дьявола и не прикасались к ним. Когда мы заезжали в деревню гаджо за едой или другими припасами, я старалась прикоснуться в лавке к чему только можно. После этого лавочник продавал моей тете товары со скидкой. Одного прикосновения было достаточно, чтобы сделать вещь непригодной для остальных. Мы были для них «махримами». Нечистыми.

— Мы похожи, Джета Вайс. В их глазах мы всегда будем неправильными.

Джета повертела в пальцах висевшую у нее на шее монету.

— Дядя передал мне ее в тот день, когда отдал меня посланнику из Карндейла. Теперь это все, что осталось у меня от него. Монета — и еще воспоминания. Из памяти исчезают даже слова, которые я некогда знала. Была ли я когда-то счастлива? Наверное, была. До того как узнала, что таится внутри меня. А что мне еще оставалось делать?

— Тебя предали. Все они. Мне очень жаль тебя, Джета, за то, что с тобой сделали твои сородичи и Клакер Джек. Но ты можешь перерасти обиду и сожаления. Измениться.

Джета закрыла глаза, почти слыша песни своего детства, тихий смех взрослых членов табора в темноте, тягу их костей у костра.

— В конце концов, никому нельзя доверять, кроме себя. И ни от кого нельзя зависеть.

— Не знаю, правда ли это, — тихо сказала Джета, понимая, что говорит серьезно.

Другр склонилась над небольшой лужицей рядом с костром и внезапно вдруг снова приняла облик ребенка — того самого маленького мальчика с темными волосами и голубыми глазами. Облик ребенка, которого потеряла другр, смотревшая сейчас на свое отражение в луже и нежно касавшаяся своей щеки — щеки своего маленького сына.

— Когда-то я добровольно вошла в орсин. Я думала, что буду защищать таланты, всех их, слабых, еще не родившихся. И все мы, все, кто прошел, так считали. Но у меня был ребенок. Сын. — Голос другра охрип, в нем слышалась горькая печаль. — Мне обещали, что я смогу вернуться, увидеть своего мальчика, посмотреть, как он растет. Сказать ему, что я люблю его. Но это было ложью; из того мира невозможно вернуться. Я пыталась. Пыталась много лет. Но тот мир изменил меня и остальных, превратил в то, что ты видишь сейчас: в другров. В монстров. Мы не можем полноценно существовать в этом мире. На протяжении веков мы искали и находили артефакты, которые могли бы соединять миры. Существовали костяные птицы, способные передавать послания живым. Но для меня и моего мальчика было уже слишком поздно. Да, другие тоже оставили свои жизни. Но ни у кого из них не было детей. Лишь у меня. Они не понимали меня. Мой сын прожил свою жизнь, вырос, умер, а я так и не вернулась, чтобы взглянуть на него. Предполагалось… что я должна с этим смириться, но я не могла. Да и какая мать смогла бы?

— Но ты… вернула его, — сказала Джета, сжимая кулак с костяными пальцами. — Он же тоже прошел в орсин, правда? И ты вернула его.

— Нет, не вернула. Ребенок, которого я ищу, — это не тот, которого я потеряла. Это дитя было создано в серых комнатах. От этого я не стала любить его меньше.

— А как вообще… создают человека?

Другр заговорила тише, еще больше погружаясь в печаль:

— За рекой в том мире, если повезет, если он позволит, можно добраться до серых комнат. Говорили, что там похоронено и спрятано нечто могущественное, что-то живое и неживое одновременно. Я случайно нашла дорогу туда и обнаружила внутри камня ребенка, живого ребенка. И ребенок этот выглядел точно так же, как тот, которого я бросила, как мой собственный, мой милый малыш…

— Но как это возможно? — прошептала Джета.

— Это был орсин. Я знала это уже тогда, знала, что орсин использует меня по какой-то причине, но мне было все равно. Из серых комнат я вышла ослабевшей. Ребенка забрали, похитили у меня… Доставили Генри Бергасту. И Бергаст удерживает его при себе даже сейчас, внутри орсина. Я заслуживаю любого наказания, Джета, но он не заслуживает. Мой мальчик.

Джета не совсем понимала слова призрака, а та словно ждала от нее какого-то вопроса.

— И как его звали? Твоего ребенка?

— Он называет себя Марлоу.

— Но как ты его называла? — мягко, но настойчиво спросила Джета. — Ну, то есть раньше, до всего этого.

Другр придвинулась ближе к костру.

— Его звали Томаш, — едва слышно ответил призрак женщины.

Они добрались до Сент-Омера поздно утром, и Джета прошла мимо разноцветных ярмарочных ларьков, вдыхая аромат продуктов вперемешку с запахом кожи и разглядывая инструменты в жестяных ведрах. В ее непричесанных волосах оставались мертвые листья, и в потрепанном лоскутном платье она, должно быть, выглядела совсем дикаркой. Люди при виде ее замолкали, некоторые рассматривали с жалостью в глазах. У картофельного ларька какой-то ребенок протянул ей печеную картофелину в мундире, но его мать отказалась брать даже самую мелкую монетку, и Джета с выступившими на глазах слезами приняла угощение, недоумевая, что с этой женщиной не так.

Потом она продолжила путь под солнцем, казавшимся яркой дырой на белом небе. Картофелину она съела в развалинах древнего аббатства с поросшими мхом арками среди высокой травы и обвалившихся камней. Цивилизация здесь казалась такой далекой, а другр при дневном свете выглядела сильнее, значительнее, основательнее.

— Меня это ослабляет? — спросила Джета, ложась и вытягиваясь во весь рост. — То, что ты делаешь? То, что делает сильнее тебя?

— Да. Но лишь до той поры, пока я не накоплю достаточно сил. Потом я смогу… питать себя.

Джета закрыла глаза от яркого света. Солнце грело ее лицо, кости словно гудели.

— А что толку от меня, если я ослабну?

Однако до того как другр ответила, если ответила вообще, Джета уже уснула, поддавшись солнечным лучам.

Проснулась она ближе к вечеру, но темно еще не было. За это время небо успели затянуть дождевые облака, все больше собираясь на востоке. Другр, как всегда, стояла в нескольких шагах от нее и молчаливо наблюдала.

В трех милях от Сент-Омера начался дождь. Джета забежала в женский монастырь, открытый для паломниц, отважившихся на пеший поход в Рим, и населенный, по всей видимости, одними лишь престарелыми монахинями, которым явно не понравился ее вид. Мать-настоятельница говорила с Джетой отрывистыми фразами на французском, а миниатюрная пожилая сестра осторожно взяла ее за перчатку, как будто Джета была не совсем в своем уме. Похоже, они сомневались в том, католичка ли Джета вообще, и, когда ее подвели к кресту с распятием, она просто встала на колени, не зная, что еще делать. Похоже, большинство это успокоило.