Из тупика
Шрифт:
Он отвечает ей не сразу.
– Возможно. Но я пойму гораздо шире тебя.
И пусть я умру под забором, как пес,
Пусть жизнь меня в землю втоптала.
Я верю..
– Чему? Чему ты веришь, безумный?
Я верю: то Бог меня снегом занес,
То вьюга меня целовала
Вот и обледенелая Пряжка, а в излучине ее - большой и неуютный дом. Словно корабль, он выплывает в ночь Петрограда острым кирпичным форштевнем. Горит свеча. Поэт ломает на дрова бабушкин столик, что когда-то красовался в Шахматове. И думает: "Бедная бабушка!"
Тишина... выстрел... время... пространство...
"Какое число?".
И бьет двенадцать. Опять - как гибель.
Уйти! Эти мучительные, страшные разлады. Объяснения. А он?
Муки ее! И голова жены, откинутая навзничь, словно брошенная на вороха подушек... А что он ей скажет?
Двери - вразлет, в них она:
– Уходишь?
– Да, Люба...
– И целует руку жене.
– Мне с двенадцати опять на дежурство... Люба, прошу тебя... поешь, Люба!
Опять улица. Но здесь проще: здесь только стреляют. Зато не надо объяснений. Не надо мук... Прочь от них - в улицы!
На самом углу Английского проспекта и Офицерской - костер. Он зовет поэта издалека, машет ему звонким пламенем, брызжет искрами - сюда, сюда, ко мне! И скачет вокруг огня лохматая тень напарника по дежурству.
– Здравствуйте, Женечка, - говорит поэт, подходя.
– Доброй нам ночи, Александр Александрович...
По улицам течет, словно черное тесто, ночь - ночь Петрограда, вся в зареве костров, в звуках осторожных шагов патрулей; иногда проходит путник, зубами тянет варежку с пальцев, сует руки в огонь. И уходит опять, скрипя валенками по снегу.
Напарник поэта по дежурству неожиданно признается:
– Александр Александрович, только никому не говорите: я ведь офицер... офицер флота! Был плутонговым на крейсере.
– Я никому не скажу, - отвечает поэт спокойно и мудро.
– Была великая война, и половина России состоит из офицеров, а теперь они остались без работы. И мы еще живы... Завтра моя жена будет снова читать в "Привале комедиантов", там ей платят девятьсот рублей в месяц. А в Москве избирают короля поэтов. Первое место - короля - занял Игорь Северянин, второе Маяковский, а третье... кто бы мог подумать?
– Бальмонт. А я, увы, давно уже не король!
– И останется от нас, - вздыхает офицер флота, - только бульбочка на воде. Пшикнет - и нас нету... Идут!
– Идут, - повторил поэт.
Из Дровяного переулка, плавно загибаясь на Офицерскую, идут отряды. Один, другой... Скрипит кожа, заледенелая, на куртках командиров. Болтаются кобуры длинных маузеров. Вокруг - огни, огни, огни, оплечь ружейные ремни...
– Чека, чтоб она задавилась, - пугается офицер.
– Стой!
– разносится в тишине, и буханье сапог стихает.
– Можно перекурить и поправить выкладку...
У костра - сразу: лица, звезды, зубы, огни цигарок, ружья, фанаты. И офицер, пряча лицо, говорит молодому чекисту:
– Куда лезешь? У тебя на поясе граната Новицкого, целых пять фунтов пироксилинки, а ты прямо на огонь скачешь...
Чекист отодвигается от костра и, прищурив глаз, поднимает горящую головешку, вглядывается в лицо дежурного.
– Небось офицер?
– спрашивает.
– Артиллерист. Нынче член "общества безработных офицеров".
Головешка летит обратно в огонь. Поэта обступают бойцы.
– А мы вас, товарищ, признали, - говорят.
– Ваша супруга хороший нам стих прочла. Про любовь да про революцию.
– Да, - глухо отвечает поэт.
– У меня жена очень способная.
Перекур окончен и - два голоса командиров:
– Спиридоновцы - становись!
– Спиридоновцы - становись!
– Комлевцы - в колонну!
Отряды ВЧК протянулись мимо, ожесточенно стуча.
– Кажется... на Мурман, - произносит поэт.
– Какие еще они молодые, и что-то ждет их там, на самом краю русской ночи?
– Сейчас на Мурмане, - загрустил офицер, - и крейсер первого ранга "Аскольд"... Я это знаю. Точно знаю.
– А я знаю другое: с первого февраля будет введен новый календарь. И первого февраля в этом году не будет, зато будет сразу четырнадцатое... Мы очень спешим, правда?
– Да, узлов тридцать даем. Машина работает на разнос...
Так течет ночь возле костра. Люба давно спит.
И вот - рассвет; приходит смена, и гаснет костер.
Поэт возвращается в свой высокий дом, а бывший офицер флота бредет в купеческий особняк, где его поджидает толстая женщина, которая содержит его при себе за молодость и за эти вот дежурства у ночных костров...
А эшелон уже стелется мимо забытых дач, утонувших в снегу, мечутся за окнами красные сосны, плывет белизна озер.
Едут два отряда ВЧК: отряд Комлева и отряд Спиридонова.
Комлев пожилой, а Спиридонов совсем молодой.
Кто-то останется в живых - кто-то едет на смерть. Поезд тащится, медленно волоча гибкий хвост на поворотах. Их ждет Мурман - загадочный полярный край, который они скоро повидают. Никто еще толком не ведает, что там сейчас, на Мурмане. Говорят, Советская власть признана и все как будто в порядке.
На всякий случай отряды рассыплются вдоль полотна Мурманской дороги от Званки до Мурманска, чтобы поддерживать порядок революционный.
Комлев степенно говорит Спиридонову:
– Вань, а Вань! Видеться нам не часто придется. Ты от Званки до Кандалакши кататься будешь, а мне сидеть на Мурмане крепко..
В ночи, словно красный волчий глаз, догорает костер.
Костер одиночества, опасности, заговора.
...Эта дорога самая опасная.
Глава первая
Бабчор (высота No 2165). Македония, Новая Греция...
Таково это место.
После провала операции в Дарданеллах англичане заняли провинции Салоник, и унылые холмы Фракии и Македонии запутались в ржавой и хваткой проволоке. Французам же, в ту пору когда "Большая Берта" уже занесла кулак над вратами Парижа, было плевать на Салоники - и тогда в Македонию швырнули русских легионеров. И они застряли здесь - безнадежно, как и' англичане, задубенев в бесконечных убийствах. Над могилами солдат гробились, крутясь с высоты, немецкие "роланды"; сгорали в куче обломков британские юркие "хэвиленды". Начали войну с трехлинейки, штыком да лопатой, а заканчивали, словно марсиане, в противогазовых масках, похожих на свинячьи рыла, и огнеметы извергали на окопы горящий студень...