Чтение онлайн

– Мой колонель! Эти странные большевики начали требовать от нас возвращения русских в Россию... Это, конечно, их дело. Но мы не с ними заключали договор о дружбе, и с большевиками вряд ли нам придется соприкасаться далее. Исходя из этого, французское правительство целиком берет на себя все заботы о русских легионерах. Денежный оклад, питание, одежда и даже отпуска - там, где солдат пожелает. Скажите им, что всех их после победы ждет Ницца! Все это, конечно, при одном условии: вы, колонель, держите позицию до последнего вздоха...

Небольсин на это ответил, что его вздох - еще не вздох солдата. Русский человек словам не верит, ему нужна бумажка с подписью (а еще лучшее печатью), иначе солдаты будут думать, что все это выдумал он сам, - так же, как не верили они и в отречение императора, требуя письменных доказательств.

Сэррейль, смеясь, вручил ему копию приказа.

– Чья это подпись?
– спросил Небольсин, приглядываясь.

– Героя Франции Петена, - ответил Сэррейль.
– Итак, мой колонель, присяга и долг остаются в силе.

– Относительно долга, мой генерал, вы можете не сомневаться. Но... присяги более не существует. Ибо наш император покинул престол, так и не попрощавшись со своей доблестной армией. Этот жест я расцениваю как добровольное разрешение каждого от присяги... Осталось только одно отечество!

– Но у вас было правительство, - заметил Сэррейль.
– Пусть временное, но... Керенский жив: он бежал, и теперь его каждый вечер можно видеть в кафе Парижа.

– Какое мне до него дело?
– ответил Небольсин.
– Временному правительству я не присягал. Я отказался присягать ему. А большевики от нас присяги не требуют. Мы бесприсяжные!

Сэррейль был искренне возмущен:

– Русские - вы как дети! Как можно служить без присяга? У нас любая судомойка в полку знает, кому она служит.

– Я тоже служу, как видите. И, поверьте, мне даже известно - кому я служу...

Сэррейль посмотрел на офицера как-то обалдело и не стал более допытываться, кому же тот служит. Очевидно, решил генерал, русские отчаялись вконец и... с Россией покончено. К дележу победного пирога она уже не поспеет

* * *

Было холодно в блокгаузе под землей древней Эллады, под накатом из буковых бревен. Он лежал на топчане, укрытый шинелью, и память прошлого настойчиво продиралась сквозь сон: лица... голоса... улицы... рампа... книги... цветы. И очень много поцелуев женщин, когда-то в него влюбленных!

Да, ведь была жизнь - совсем иная. И вспоминалась она теперь, как ласка. Где брат?.. Он еще не забыл, наверное, адреса, где они оба так часто бывали по вечерам: Глазова, дом пять. Здесь жил когда-то "социалист его величества" (как говаривала Марья Гавриловна Савина) Николай Ходотов актер, красавец, друг Комиссаржевской и многих-многих пламенный друг. Приходи, ешь, пей, кричи, спорь - дом, открытый настежь для каждого. Спор о социализме вдруг прерывался ликующим: "Лидочка, только ты... только ты!" И вот красавица Липковская уже на столе. Взмах тонких рук. Улыбка - перлы океана. Вся она, огненно-гибкая, пляшет среди недопитых бокалов аринь-аринь (легко-легко), как пляшут баски. И раздвинуты стены квартиры басом Шаляпина; а в уголке Куприн, щурясь на всех узкими ироничными глазами, допивает десятую бутылку пива. И любезный Корней Чуковский спорит об английской балладе с седовласым профессором. И все это, напоенное страстью, музыкой, обаянием и блеском, - все это когда-то было частицей и его жизни. Как страшно ощущать себя теперь лежащим глубоко в земле и чувствовать, как из-за уха, путаясь в волосах, ползет по тебе жирная, фронтовая вошь.

Чу! Запел вдали английский рожок - к обеду, и вошел в блокгауз солдат Должной, бренча "полным бантом".

– Разрешите приступить к раздаче винной порции?

– Да. Принеси и мне... знобит!

Выпив коньяку, Небольсин развернул нарядную румынскую конфету, спросил, хрустя карамелью:

– Должной! Ответь только честно. За что ты воюешь?

– А мне чего?
– ответил солдат.
– Я старый патриот России. Без меня ни одна драка не обходится. И кака бы власть на Руси ни была, мне все едино, лишь бы немцу морду вперед на сотню лет набить, чтобы он не разевал хайло на наш хлебушко!

– А другие?
– спросил Небольсин.

– Другие... Очень уж хочется в новой-то России пожить. Устали... Скажи: "Домой!" - сразу два каравая хлеба на штык проткнут, на плечо вскинут и даже денег не надо. Пешком! Как-нибудь дохряпают.

– Далеко, брат, пешком-то!

– Так это как понимать, господин полковник, далекость-то эту? От России до Салоник - и верно, не близко. А вот из Салоник до России - всегда рядом будет..

Солдат ушел, и в блокгауз неожиданно свалился полковник Свищов. Отряхнул землю с синих кавалерийских рейтуз, вынул бутылку, мрачно сказал:

– Чем? Не зубами же..

Виктор Константинович достал из кармана складной ножик, выдвинул из него портативный штопор, нехотя протянул:

– За Ля-Куртин, где вы, полковник, испачкали руки русской кровью, я пить не стану... Можете не открывать!

Свищов со смаком выдернул из бутылки пробку.

– Не грусти!
– сказал.
– Найдем и другую причину. За этим дело на Руси никогда не станет. Если голь на выдумки хитра, то алкоголь еще хитрее... Хотя, Небольсин, ты и нахамил мне в изоляторе здорово, но я, как видишь... пришел! Понимаю: чего на дурака обижаться? Нервы у нас у всех словно мочалки из больничной бани. Что же касается пачканья рук и прочего, то все мы здесь отъявленные убийцы. За это нас, к счастью, за решетку еще не сажают. Но... Стаканы, где? Но, говорю, еще и деньги платят за это. Стало ремеслом! До войны вот, помню, когда на Невском давило человека трамваем, все бежали смотреть: как его раздавило? Суворин об этом писал передовые статьи, не забывая заодно жидов облаять. Вопрос ставился перед Россией так: спасите человечество от трамвая. А сейчас давят миллионы и... Слушай, Небольсин, побежим ли мы сейчас смотреть на попавшего под трамвай?

Небольсин скинул ноги с топчана, съежился под шинелью.

– Ну его к бесу... Я уже таких видел!

– Вот и я такого мнения. С нервами, как мочалки, мы закалены, однако, как крупповская сталь... Итак, позволь первый тост: за убийство вокруг и в нас самих... Причина?

– Бандитская причина, - сказал Небольсин, подхватывая стакан.
– Но все равно... Чтоб тебя закопали!

– Чтоб тебя разорвало, - отозвался Свищов, не унывая. Они дружно выпили. Потом долго шевелили пальцами над столам, вроде отыскивая - чем бы им, грешным, закусить? Но стол был пуст, и ограничились тем, что налили еще по стакану.

– Поговорим, - сказал Свищов, раскрывая бумажник.
– Побеседуем как русские люди... Душевно. Открыто. Свято!
– Он шлепнул на стол десять рублей, чуть не заплакал: - Вот сидит на деньгах наша Россия, единая и неделимая... баба что надо! В кокошнике, в жемчуге, морда румяная. Ты погляди, Небольсин, как здорово нарисовано... Шедевр! За эту вот чудо-женщину, что зовется Россией, мы с тобой и погибаем...

Коньяк глухо шумел в голове, отдавая в ноги.

– Нас предали, Свищов, - заговорил Небольсин, весь обостренный к звукам, побледневший от алкоголя.
– Почитай немецкие газеты. При всей моей лютой (неисправимо лютой!) ненависти к проклятой немчуре, они все же правы в одном, черт их побери! Битва за Дарданеллы была выгодна для России. Но англичане, вместо прорыва на Босфор, открыли фронт здесь, в Салониках, и затычкой в эту щель, как и положено, засунули нас - русских! И теперь, когда турки лезут на Баку, когда немец готов сожрать Украину и Прибалтику, мы торчим здесь. А может, мы нужны там? На родине? Послушай, Свищов, не правы ли солдаты, что бегут? Нам ли сидеть сейчас здесь?..

– Дернем!
– ответил Свищов, приглашая выпить, и потом сказал: Золотые твои слова, Виктор. Коста... станы... станкостико... Тьфу, ты, черт! Неужто ломаться даже от трех стаканов начал? Состарился - прощай, молодость.

– Не трудись. Зови меня просто Виктор.

– Так вот, Витенька, скажи: хочешь ли ты, чтобы великая Россия во всем своем неповторимом блеске всех в Европе переставила раком?

– Хочу, - поднялся Небольсин.
– Да, жажду... Мы, русские, столь унижены сейчас. И я хочу отплатить за это унижение. Ибо веры в величие России не потерял... Выпьем, брат, за великий, умный, многострадальный народ русский!