Чтение онлайн

Сыск, реформированный Плеве и Зубатовым, представлял собою серьезнейшего противника для революционного движения. «Столичные» охранные методы вполне оправдали себя и в масштабах всей страны. Всероссийская охранка имела подробнейшую, если не исчерпывающую, информацию о всех революционных партиях и организациях, недаром среди их членов трудно отыскать такого, кто хоть раз не побывал бы под арестом, в тюрьме, в ссылке.

Но сбором информации и арестами дело отнюдь не ограничивалось. Ведь охранка оказалась в значительно более сложном положении, чем все ее многочисленные предшественники. В конце XIX века Российская империя вступила в полосу затяжного общеполитического кризиса. Реформы 1860–1870-х годов не только не получили должного развития и завершения — напротив, при новом самодержце, Александре III, они рассматривались как ошибка, которую необходимо исправлять. Повернуть историю вспять конечно же не удалось, и в начале XX века словно плотину прорвало. Крестьянский, рабочий, национальный вопросы — все они встали с небывалой прежде остротой, а власть с каждым годом все более наглядно демонстрировала не только неумение, но и нежелание решать их; тем самым все более остро вставал вопрос и о самой власти. В стране были миллионы недовольных ею, более того, доведенных до отчаяния, до остервенения людей. Революционное движение, которое при Николае I захватывало десятки людей, при Александре II — сотни, теперь приобретало массовый характер.

Охранка не могла да и не должна была решать те проблемы, которые порождали это недовольство; ей приходилось пожинать плоды — сражаться с недовольными. Ощущение того, что это дело совершенно безнадежное, что искоренить революционное движение своими силами она ни в коем случае не может, становилось в охранной среде все более сильным; и постепенно, исподволь приходило решение — попытаться взять это движение под контроль, овладеть им, разложить его изнутри. Недаром с конца XIX века главным орудием борьбы охранки с революционерами становится провокация, которая быстро приобретает совершенно поразительный размах.

Провокация целиком и полностью основывалась на деятельности «секретной агентуры», т. е. внештатных сотрудников охранки, поставлявших разнообразные сведения по интересующим ее вопросам. Официальные инструкции в довольно категоричной форме запрещали секретным сотрудникам принимать сколько-нибудь активное участие в революционной деятельности; имелось в виду, что они должны избегать нарушения законов, исполняя роль пассивных «наблюдателей». Но что мог знать о деятельности той или иной подпольной организации человек, оказывающий ей лишь какое-то косвенное, малосущественное содействие? Напротив, чем теснее агент охранки был связан с подпольем, чем значительнее было его место в революционном движении, тем большую ценность представлял он для жандармов-охранников. Приходилось выбирать: или «сочувствие» революционерам — и жалкие крохи информации, или участие в их деятельности — и реальная возможность проникнуть в самые сокровенные тайны подполья. Нет необходимости говорить о том, какой выбор сделала охранка.

Иногда — и не так уж редко — охранка шла на прямое участие в провокациях: через своих сотрудников целенаправленно устраивала подпольные типографии, которые затем сама же и «разыскивала»; переправляла оружие из-за границы для боевых групп, пребывавших у нее под колпаком, и т. п. Но обычно этого и не требовалось: достаточно было лишь закрыть глаза на деятельность агента, который уже сам, вместе со своими сотоварищами-подпольщиками, организовывал революционную работу, в то же время подробно информируя своих работодателей-жандармов обо всех своих действиях. И охранка обычно отнюдь не торопилась эти действия пресекать; свои карательные функции она осуществляла в высшей степени осмотрительно. Полученная информация почти никогда не использовалась в полном объеме: подпольные организации не уничтожались целиком — свеча оставалась стоять на окошке, и новые мотыльки, взамен сгоревших, летели на нее со всех сторон. А самое главное, аресты производились с таким расчетом, чтобы не скомпрометировать того, кто поставил информацию; курочку, несшую золотые яйца, оберегали всеми возможными средствами.

В начале XX века охранка знала о подполье если не все, то очень многое; она держала под надзором большинство революционных организаций, имея ясное представление об их планах и о конкретных действиях; более того, охранка нередко с успехом влияла и на то, и на другое. Но за этот грандиозный сыскной успех приходилось платить страшной ценой: агент охранки эсер Азеф организовывал убийства царских министров и подготовил, не по его вине сорвавшееся, покушение на самого царя, Николая II; агент охранки эсер Малиновский, по сути, возглавлял думскую фракцию большевиков в IV думе и с незаурядным красноречием пропагандировал с думской трибуны соответствующие идеи. И то была лишь верхушка айсберга: когда после революции на основе архивов охранки газеты начали публиковать списки провокаторов, они заняли целые полосы — сотни, сотни имен… И все эти люди предавали не только своих товарищей по подполью — они, по сути, предавали в то же время и тот строй, которому их наняли служить. Провокационная деятельность неразрывно сплеталась с революционной; развращая революционное движение, охранка с железной неизбежностью развращалась сама. Чем изощреннее становились ее провокационные приемы, тем страшнее была та сила, с которой запущенный жандармами бумеранг бил по охраняемым ею устоям. И хотя, конечно же, отнюдь не деятельность охранки породила кризис самодержавия, она усугубила его донельзя. Система государственной безопасности сработала в конце концов как разрушительная сила.

К общей характеристике охранной системы необходимо прибавить несколько слов и о ее служителях. Отбор в жандармский корпус долгое время носил довольно формальный характер: брали большинство желающих, при условии достаточного стажа военной службы и благосклонных отзывов со стороны начальства. Но конечно же, сам характер будущей деятельности предполагал у тех, кто собирался избрать ее, вполне определенные черты ума и характера…

Подавляющее большинство жандармов, ясно осознавая главную цель своей деятельности — охранение устоев, не испытывало ни малейших сомнений в том, что для достижения этой цели хороши все средства. Подобный подход к делу оправдывался и тем исключительным положением, в которое изначально власть поставила жандармов: вне системы управления, вне обычного порядка дел. Им было подконтрольно все, они — только государю императору.

В царствование Николая I каждый жандарм чувствовал себя если не богом, то уж по крайней мере архангелом. Поразительная самоуверенность, непоколебимая вера в свое право диктовать определенные нормы поведения всем россиянам, без различия чинов и званий — вот, может быть, характернейшая черта как в облике бессменного управляющего III отделением Л. В. Дубельта, так и штаб-офицера Э. И. Стогова, «заправляющего» целой губернией (во всяком случае, именно такое впечатление складывается при чтении их записок).

Самоуверенность эта в значительной степени подогревалась еще и тем, что во время 'oно превосходство сил охранительной системы над революционным движением по вполне объективным обстоятельствам было огромным. В подобных условиях сами охранители, при всей их неразборчивости в средствах, могли позволить некоторый своеобразный «изыск» в своей деятельности. Так, многие из них не скрывали презрения к тем «мерзавцам», от которых получали сведения. Например, вышеупомянутый Дубельт, как правило, платил осведомителям сумму кратную 30: в память числа серебренников, полученных Иудою Искариотом; он же ставил в угол самого, пожалуй, достославного из этих осведомителей — Фаддея Венедиктовича Булгарина, когда тому случалось провраться в своих «докладных» (что случалось, увы, нередко). Характерно, что и знаменитый Шервуд, попытавшийся водить за нос руководство, изобретая небывалые революционные организации, вылетел из III отделения невзирая на все свои заслуги перед престолом. А ведь годов эдак через 60–70 человек с его способностями вполне смог бы составить конкуренцию и самому Азефу…

После реформ 1860-х годов положение заметно изменилось, и жандармы ощутили это, может быть, раньше, чем кто-либо иной. Так, по запискам генерала В. Д. Новицкого, можно проследить, как этот ярчайший представитель жандармского сыска второй половины XIX века по мере прохождения службы все больше терял уверенность в своих силах. Преданность устоям у него оставалась прежней, ничуть не меньшей, чем у его предшественников, да сами-то устои уже затрещали. Работать приходилось не покладая рук, рискуя и жизнью своих подчиненных, и своею собственною, а положение лишь усугублялось с каждым годом. Новицкий был совершенно не в состоянии понять причины происходящих перемен и объяснения им он, как увидит читатель, давал совершенно фантастические; но развал Империи этот тугодум генерал ощущал явственно, и ощущение это он, может быть, не желая того, передал в своих записках чрезвычайно рельефно.

При всем том Новицкий оставался жандармом «старого закала», воспитанным в традициях николаевского времени. Революционеры представляли для него некое подобие нечистой силы, любые «неформальные» сношения с которыми казались и греховными, и опасными; были, однако, моральные нормы, которые генерал в своей борьбе с подпольем старался не нарушать: он, в частности, избегал обращаться к услугам провокаторов. А между тем, в условиях кризиса самодержавного строя подросло новое поколение охранников, не признающих в этой борьбе никаких условностей и не стесняющих себя никакими границами. Для представителей этого поколения (таких как А. И. Спиридович, П. Г. Курлов) Новицкий — живой обломок старины, фигура комическая.

Спиридович, один из учеников Зубатова, как нельзя лучше усвоивший уроки этого «гения провокации», откровенно издевался над генералом, с которым ему пришлось в начале XX века служить в Киеве. Спиридович отчетливо видел неспособность Новицкого взять на вооружение новые методы сыска, и, как результат, — почти полную бесплодность всех его усилий; естественно, что «виртуоз» зубатовской школы относился к старику с нескрываемым пренебрежением. А Новицкий, в свою очередь, буквально вопиял о «сыскном разврате», которым эта, пустившаяся во все тяжкие, жандармская молодежь разваливает Империю. Его потрясение от их «новаций»-провокаций было настолько сильным, что он даже провидел в Зубатове со товарищи жидомасонских агентов, в конце концов сбиваясь в своих обвинениях на полный бред… Это не мешало им быть совершенно справедливыми в главном: та изощренная борьба, которую во имя сохранения существующего строя вела против подполья охранка, приводила к диаметрально противоположным результатам. Но ведь столь же справедливо и мнение Спиридовича, что деятельность Новицкого не давала вообще никаких результатов. Трудно найти более убедительное доказательство тому, что политический сыск в последние годы Империи зашел в глухой тупик, чем эта обоюдная неопровержимая правота двух не пощадивших друг друга оппонентов.