Чтение онлайн

О дальнейшей судьбе Н. А. Пушкиной мы рассказали в этой книге. 1 июля 1867 года она становится морганатической женой принца Николая Нассауского, получает титул графини фон Меренберг и постоянно живет в Германии, в Висбадене. У нее и Николая Нассауского — трое детей. Старшая дочь, Софья Николаевна, вышла замуж за великого князя Михаила Михайловича и положила начало английской аристократической ветви потомков Пушкина. Средняя дочь, Александра Николаевна, вышла замуж за аргентинца Максиме де Элиа и умерла в 1950 году в Буэнос-Айресе. Именно от нее семья получила немецкую рукопись «Веры Петровны». Старший сын, граф Георг Меренберг (дедушка графини Клотильды), женился на дочери Александра II светлейшей княгине Ольге Александровне Юрьевской.

И здесь следует сказать о событиях романа, которые наверняка являются вымышленными. Суд над молодым Беклешовым — Дубельтом, его самоубийство (на самом деле он умер в 1900 году в Петербурге), наконец, соединение молодых героев романа чуть ли не в 1856 году — вымысел. Но это не просто вымысел. Это своего рода расчет героини с ее врагами, победа над теми, кто оскорблял и унижал ее достоинство, над всей удушливой атмосферой эпохи Николая I и одновременно радость от воцарения Александра II, царя-освободителя, радость обновления.

А теперь второй вопрос, самый трудный, — вопрос об авторстве романа. Клотильда фон Меренберг, правнучка Н. А. Пушкиной, считает, что автором романа является сама Наталья Апександровна. Рукопись романа хранилась у ее дочери, Александры Николаевны. Ни она, ни двое других детей Н. А. Пушкиной, разумеется, не могли быть авторами: они никогда не были и не жили в России. Они не видели ни дачи в Стрельне, ни Петергофа, ни тем более Ярославля, описанного живыми гоголевскими красками. Вряд ли Н. А. Пушкина могла поделиться с кем-то другим интимными подробностями своей жизни, своей первой любви. Недаром все персонажи хоть и легко узнаваемы, но скрыты под чужими именами. Между тем письма Н. А. Пушкиной И. С. Тургеневу, издателю «Вестника Европы» М. М. Стасюлевичу и другим говорят об ее незаурядных литературных способностях.

Но почему роман написан по-немецки? Видимо, Пушкина-Меренберг не адресовала его русскому читателю. Быть может, писала его для своих детей и внуков, которые по-русски почти не читали. Графологическая экспертиза вряд ли имеет смысл: наверняка Наталья Александровна диктовала и к тому же диктовать по-русски в Германии не могла. Здесь много вопросов, на которые едва ли будет получен ответ. Но время создания романа можно датировать с относительной точностью. Вспоминая о даче Громовых, построенной в итальянском стиле, автор пишет о событиях, произошедших «примерно 30–40 лет назад». Таким образом, можно считать, что роман был написан в 1880–1890 годах.

Наталья Александровна знала отца по рассказам матери, но любовь к нему пронесла через всю жизнь. Именно ей мы обязаны первой публикацией писем Пушкина к невесте и жене в «Вестнике Европы» (1878). Предисловие к этой публикации написал И. С. Тургенев. В 1880 году она приезжала в Москву на открытие памятника Пушкину. Видимо, память об отце не раз поддерживала ее в жизни. Имя Пушкина появляется на страницах романа в момент, когда героиня переживает тяжелейшую тоску и отчаяние.

Она раскрывает том стихов «божественного поэта», и он уносит ее «в заоблачную высь», подальше от тягостной прозы жизни.

Рукопись ждала своего часа немало, около 120 лет (в одном только старом шкафу более полувека). Крылатая фраза Михаила Булгакова «рукописи не горят», ставшая расхожей и потускневшая в последние годы, снова приходит на ум, когда читаешь роман «Вера Петровна», сохранившийся в семье потомков Пушкина, пришедший к нам из глубины девятнадцатого века и не сгоревший в пожарах двух мировых войн.

Дневник Джона Рэндольфа Клея

Тонкая тетрадь, всего пятнадцать страниц, плотно исписанная мелким бисерным почерком по-английски. На первой странице перо вывело красивыми крупными буквами: Джон Рэндольф Клей, секретарь посольства США в Санкт-Петербурге, 1830. Это был дневник, который в 1830–1831 годах вел секретарь, а впоследствии поверенный в делах американского посольства при русском дворе. На страницах мелькали знакомые имена пушкинского Петербурга: Нессельроде, Ливен, Давали, Фикельмоны, Юсуповы, Пушкины… Бумага была плотная, видимо, французского производства: Клей писал поверх страниц французского календаря; слева — числа и дни недели, справа — имена святых. Впрочем, этим календарем автор дневника никак не пользовался, даты и дни недели проставлял сам. Я перелистывал страницы тетради и понимал, что времени у меня нет совсем. До закрытия отдела рукописей оставался час, а завтра утром я улетал из Вашингтона домой. Поэтому надо было срочно сделать ксерокопию, а читать и разбираться уже дома.

Несколько ксероксов стояли у стены читального зала. Чтобы снять ксерокопию одной страницы, нужно было опустить в щель аппарата один дайм — десятицентовую монету. Я подошел к дежурному полицейскому, огромному негру, сидевшему за столом у выхода, и разменял у него несколько долларов на даймы. Я уже успел скопировать несколько страниц, когда дежурная остановила меня. Переплетенные рукописи запрещалось копировать самому. Следовало оставить заказ, оплатить его, и через неделю копия будет готова. Так я и сделал. Оставалось лишь позвонить в Принстон и попросить моего друга профессора Джорджа Тэйлора получить и прислать мне в Москву драгоценную копию.

При выходе из здания Томаса Джефферсона, где помещалась Библиотека Конгресса, полицейский не обратил на меня ни малейшего внимания. Я вспомнил, что и при входе никто не проверял ни моего паспорта, ни сумки. Как мне объяснили знакомые, во многих американских библиотеках книги и рукописи имеют экслибрисы, обработанные слабым радиоактивным препаратом. Зажигается табло, и по сигналу тревоги злоумышленника немедленно останавливают. Нет, это не знак доверия к читателю, а просто рациональное использование современной техники.

Я вышел на оживленную 1-ю улицу, по которой медленно протекал бесконечный поток машин. Под беспощадным августовским солнцем город задыхался от раскаленного асфальта и бензинового угара. Впереди в знойном мареве будто проплывал белоснежный купол конгресса. За конгрессом, перед Национальной галереей, я прошел мимо увитого плющом здания Смитсоновского института, похожего на староанглийский замок и странно контрастировавшего своими башнями и зеленью на фоне тяжеловесной безликой архитектуры города. Только утром в этом здании, в институте Кеннана, я напал на след дневника. На его розыски у меня был всего один день. И вот теперь, когда я нашел его, нужно было уезжать, а дневник оставался непрочитанным. Эта мысль не давала мне покоя.

Я еще не знал в этот знойный вечер, что завтра мне предстоит самый трудный из пережитых мной перелетов. Американская администрация отменила прямые авиарейсы из США в Москву. Я улетал последним рейсом Аэрофлота. Целый день наш самолет не заправляли, а когда мы наконец поднялись в воздух, то объявили, что горючего мало и мы вынуждены сделать посадку в Канаде. Потом — бессонная ночь в аэропорту в Монреале и перелет через океан. В общем, у меня было время вспомнить историю моей американской находки. История эта началась давно…

Вскоре после гибели Пушкина В. А. Жуковский написал в феврале — марте 1837 года письмо Бенкендорфу, в котором подвел итог порученному ему делу: разбору бумаг покойного поэта. В этом письме В. А. Жуковский, в частности, писал: «Пушкин был знаком целому Петербургу; сделали для погребения его то, что делается для всех; дипломатический корпус приглашен был, потому что Пушкин был знаком со всеми его членами». Именно это свидетельство В. А. Жуковского побудило впоследствии П. Е. Щеголева, исследовавшего дуэльную историю и гибель поэта, обратиться к материалам донесений дипломатов, современников Пушкина, аккредитованных при русском дворе. Собирать и изучать этот материал П. Е. Щеголев начал еще до Первой мировой войны. Вот как пишет об этом он сам: