Чтение онлайн

«Предполагая, что в депешах и донесениях иностранных дипломатов, находившихся при Петербургском дворе в 1837 году, могут оказаться сведения, любопытные для истории дуэли Пушкина с бароном Геккерном, я обратился в Пушкинскую академическую комиссию с просьбой о содействии в разыскании сих материалов. Комиссия отнеслась весьма сочувственно к моему предложению и постановила возбудить соответствующее ходатайство у министра иностранных дел. Министр, идя навстречу ходатайству комиссии, поручил нашим представителям при иностранных дворах войти в сношение с министрами держав, при которых они аккредитованы, по вопросу об извлечении из дипломатических архивов могущих там быть сообщений о дуэли и смерти Пушкина. Поручение министра было выполнено нашими представителями в Афинах, Берлине, Вашингтоне, Вене, Дрездене, Копенгагене, Лондоне, Мюнхене, Париже, Риме, Стокгольме и Штутгарте. Безрезультатными оказались только поиски в Афинах и Вашингтоне… В ответ на обращение нашего посла в Вашингтоне Государственный департамент уведомил его, что „несмотря на тщательный пересмотр донесений, как г-на Клея, так и генерального консула Абрагама П. Гибсона, и разной другой переписки за 1837 год, не удалось найти каких-либо сведений, касающихся дуэли и преждевременной смерти русского поэта“».

Итак, поиски в Вашингтоне, проведенные еще в начале XX века по инициативе П. Е. Щеголева, не дали ожидавшихся им результатов. Но ведь архив Клея мог содержать другие материалы как о самом Пушкине, так и о его окружении. Известно, например, как много интереснейших сведений почерпнул П. Е. Щеголев из депеш вюртембергского посла князя Гогенлоэ-Гирхберга. Даже в наши дни изучение этого архива на месте, в Штутгарте, открыло новые неизвестные ранее подробности. И только в наши дни были опубликованы интереснейшие материалы из нидерландских архивов. Сам П. Е. Щеголев считал необходимым продолжить розыски во французских архивах, когда писал, что «приходится все-таки предполагать, что в архивах французского министерства иностранных дел находятся и остаются неразысканными и другие сообщения о деле Пушкина или, по крайней мере, о роли д’Аршиака». Но дипломаты писали не только о гибели Пушкина. Они оставили воспоминания о том, что Анна Ахматова называла «пушкинской эпохой, пушкинским Петербургом».

Духовное, нравственное бытие Пушкина безгранично, оно продолжалось и после его смерти и будет продолжаться всегда. Но его физическая жизнь, такая короткая, особенно если смотреть на нее с расстояния, которое отделяет нас от Пушкина, протекала в реальном масштабе времени, среди реальных людей, современников Пушкина, которых он или озарил своим светом, или предал суду потомков. Вот почему никогда не утрачивался интерес к документам пушкинских современников. В них остается отзвук пушкинской эпохи, которую Пушкин сделал интересной тем, что в ней жил.

Обо всем этом я думал в Москве, еще только готовясь к поездке в США на Международную конференцию по физике. Именно в это время я нашел в литературе указание на то, что в отделе рукописей Библиотеки Конгресса в Вашингтоне находится архив Джона Рэндольфа Клея и в нем его неопубликованный петербургский дневник.

После конференции времени на поиски оставалось мало, и Джордж Тэйлор посоветовал поторопиться. В 1974 году бывший американский посол в Москве Джордж Фрост Кеннан основал в Вашингтоне институт, который ныне носит имя его деда, Джорджа Кеннана (1845–1924). Джордж Кеннан, исследователь и путешественник, много лет посвятил изучению России, с большой симпатией относился к нашей стране. Во многом благодаря его деятельности Америка времен Вудро Вильсона узнала правду о нашей революции. Задача института Кеннана — изучение советско-американских культурных и исторических связей, систематизация и изучение русских архивных материалов в США. В 1981 году институт Кеннана заканчивал работу по созданию сводного каталога всех русских архивов в США. Среди прочего в нем должны были находиться архив и дневник Клея. Для посещения института Кеннана требовалось специальное разрешение, которое выхлопотал все тот же Тэйлор, сосед Кеннана по Принстону. Вот каким образом я оказался в последний день в институте и разыскал в его каталоге ссылку на архив и дневник Джона Рэндольфа Клея, хранившиеся в отделе рукописей Библиотеки Конгресса. И уже через несколько часов я держал в своих руках дневник и письма Клея.

Ранним утром 9 августа 1830 года у причала Кронштадтской гавани бросил якорь английский фрегат. Зябко кутаясь в рединготы и придерживая шляпы, которые трепал ветер, на берег сошли двое. Взглянув на паспорта путешественников, офицер отдал честь и указал на стоявший у причала парусник. Через несколько часов они увидели горевший на солнце шпиль Адмиралтейства. А в полдень, когда с кронверка Петропавловской крепости раздался пушечный выстрел, их карета подъехала к гостинице Демута на Мойке. Так начался первый петербургский день секретаря американского посольства при дворе Николая I Джона Рэндольфа Клея. Его спутником был сам посол США Джон Рэндольф Роанеке, но он пробыл в Петербурге всего сорок дней. В конце сентября посол заболел, переехал в Лондон и вскоре навсегда покинул Европу.

Клею в день приезда в Петербург шел двадцать второй год. И это была его первая поездка за границу, да еще с важной дипломатической миссией. Он родился в Филадельфии в семье скромного достатка и рано потерял родителей. Роанеке усыновил его. Когда в сентябре 1829 года президент Джексон поручает Роанеке возглавить посольство в России, тот приглашает Клея в качестве секретаря. И теперь Джон Рэндольф Клей, молодой начинающий дипломат, оказывается один во главе американской миссии при дворе могущественнейшего европейского монарха. Будучи всего лишь секретарем посольства, не имея ни опыта, ни положения, ни связей, он в ответе за всю миссию. Юноша из американской «глубинки», из общества, поднявшегося на дрожжах молодой буржуазной демократии, попадает в полуфеодальную Россию, в высший петербургский свет. Это было не просто путешествие из Нового Света в Старый, а переселение в другую эпоху. Сам Клей еще не знал тогда, что ему суждено прожить в России ровно семь лет. Открывшийся ему незнакомый удивительный мир поразил его, он был переполнен впечатлениями. Чтобы не забыть, не растерять их, Клей начал вести дневник.

И вот наконец пришел долгожданный пакет с копией дневника. Теперь можно было читать и не торопиться. Да и торопиться было трудно, читать приходилось медленно, с лупой, с трудом привыкая к почерку, к сокращениям, к незнакомой транскрипции русских имен.

Я убедился, что Клей задумал писать дневник еще на родине. Об этом свидетельствует его первая запись:

«28 сентября. Я сидел за обедом, когда м-р Роанеке протянул мне адресованное ему письмо президента, в котором сообщалось, что м-р Роанеке назначен министром в Россию. И тут же м-р Роанеке протянул мне свой ответ президенту, который я привожу на предыдущей странице».

И действительно, на предыдущей странице рукою Клея переписан ответ Роанеке президенту Джексону, датированный 24 сентября 1829 года. В этом ответе Роанеке подтверждает получение через госсекретаря Ван Бьюрена письма президента и выражает благодарность за назначение, которое, по его словам, было для него неожиданным. Итак, после этого назначения прошел почти год, прежде чем посольство прибыло в Петербург. На следующей странице дневника нарисованы скалы и какая-то рыба, похожая на акулу. Под рисунком Клей делает такую запись:

«Скалы, которые я видел 9 июля 1830 года с борта американского судна „Конкорд“ вблизи берегов Ньюфаундленда. Расстояние около двух с половиной миль».

Путь от Ньюфаундленда до Кронштадта занял ровно месяц (видимо, с остановкой в Англии). Первая петербургская запись в дневнике датирована 22 сентября 1830 года: «Написал м-ру Бибикову относительно трех ящиков в таможне. Получил записку от м-ра Булгакова, уведомляющую, что он переправил три письма м-ру Мунро в Варшаву».

Клею еще предстоят длительные переговоры о таможенных пошлинах на американские товары. Переписка с петербургским почтовым директором и управляющим почтовым ведомством К. Я. Булгаковым связана с тем, что дипломатическую почту Клей посылал через французского консула в Варшаве. Через неделю Клей снова заносит в дневник:

«29 сентября. Мой день рождения. Мне исполнилось двадцать два года. Миссис Вильсон подарила мне кекс. Получил записку от м-ра Дивова [служащий министерства иностранных дел], в которой просят подтвердить, что ящики, задержанные таможней, принадлежат г-ну Роанеке.

30 сентября. Послал записку м-ру Дивову и уплатил за ящики 90 рублей. Заплатил за доставку газет 32 рубля 40 коп., дал рубль на чай».

Дневник пестрит записями о денежных расчетах: покупки, долги и даже мелкие чаевые. И это неслучайно. Клей испытывает мучительные материальные затруднения. Как поверенный в делах США, он обязан быть при дворе, являться на приемы и принимать сам. Между тем он получает всего лишь жалованье секретаря, которого для жизни в Петербурге не хватает. Годового дохода Клея в 2000 долларов (приблизительно 10 000 рублей) едва хватало на оплату квартиры (Клей снимает квартиру в доме Киртнера на Почтамтской улице, рядом с Исаакиевской площадью) (Нистрем), почтовых расходов и найм кареты. Но и эти деньги Клей получал не полностью. Из записей в дневнике видно, что жалованье начислялось в голландских гульденах, которые из Амстердама Клей получал в рублях в банке Штиглица в Петербурге. При обмене значительная сумма терялась. В дневнике то и дело мелькают записи о расходах на одежду, ламповое масло, визитные карточки, гравирование таблички с надписью «Поверенный в делах США» и даже парадный мундир, за который Клей уплатил 250 рублей. В этом мундире ему предстоит впервые представляться в Зимнем дворце.

В октябре 1830 года в дневнике впервые упоминается имя министра иностранных дел Нессельроде. Клей добивается аудиенции; ему предстоят длительные переговоры:

«1 октября. Написал м-ру Рэндольфу [Роанеке] и приложил записку графа Нессельроде. Штиглиц отошлет это через Амстердам.

5 октября. Написал м-ру Рэндольфу и отослал ему три полученных вчера письма. Получил записку от его превосходительства графа Нессельроде, в которой он сообщает, что примет меня завтра в 2 часа пополудни. Получил два письма от церемониймейстера Двора; в одном он извещает, что Двор объявил траур на две недели по случаю смерти его королевского высочества герцога Вюртембергского; в другом — два билета на заседание академии национального искусства».