Чтение онлайн

Следующие за этим записи в дневнике отражают активную дипломатическую деятельность Клея. Уже 20 сентября 1830 года, на следующий день после отъезда посла, Клей обращается к князю Ливену, исполнявшему в отсутствие Нессельроде обязанности министра иностранных дел, с просьбой принять его. Клей, выполняя поручение посла Роанеке, добивается заключения морского и торгового договоров. Восемь дней спустя, когда Нессельроде вернулся, Клей возобновляет свою просьбу. Первая встреча с Нессельроде состоялась 6 октября 1830 года. Клей сообщает ему об отъезде посла в Лондон и пытается привлечь его внимание к договорам. Ниже мы увидим из дневниковых записей, что Нессельроде уклоняется от этого, ссылаясь на политическую неустойчивость в Европе. К тому же и холера распространилась в России, и потому правительству не до того. Нессельроде не говорит открыто об истинных причинах: о восстании в Польше и о сближении с Англией, которая косо смотрит на предлагаемый США морской договор. В дневнике мелькают записи об отсылке донесений госсекретарю (сначала Ван Бьюрену, потом Ливингстону), о ходе переговоров с Нессельроде, о европейских и в особенности польских событиях.

Вот как Клей описывает свою первую аудиенцию у царя. Она состоялась 18 декабря 1830 года.

«17 декабря. Получил письмо от графа Потоцкого, церемониймейстера Двора, с приглашением на прием, который Его величество устраивает для дипломатического корпуса завтра во дворце. Вскоре после этого пришло письмо от графа Нессельроде с уведомлением, что после приема меня представят императору.

18 декабря. Нанял карету за 25 рублей. Надел парадный мундир: синий камзол с золотым шитьем на воротнике, обшлагах и карманах, белые бриджи, туфли с золотыми пряжками, шляпу, украшенную золотыми кружевами. Прицепил сбоку шпагу с золотой кистью и в таком торжественном виде отправился в Зимний дворец в половине двенадцатого. Меня провели через множество великолепных комнат, в которых было не менее 500 лиц в придворных костюмах; я видел церковь, у входа в которую стояли несколько негров, одетых в экзотический костюм; пел церковный хор; наконец я оказался в большом зале, в котором собрались члены дипломатического корпуса. Дворецкий провел нескольких из нас в соседнюю комнату, где мы должны были представляться. Здесь мы прождали не менее часа с половиной, глядя в окно на Неву и в ожидании императора с тревогой прислушиваясь к каждому шороху. Наконец, когда я стал терять терпение, дверь отворилась и в комнату вошел не император, а церемониймейстер Двора в сопровождении целого штата разодетых придворных. Сначала я принял его за императора, но скоро понял, что ошибся. Граф Потоцкий задал мне несколько вопросов и удалился по своим делам. Прошло еще 10 минут, и я вместе с м-ром Мюллером, генеральным консулом Вюртемберга, был приглашен в великолепную комнату, достопримечательностью которой был красный пол, выложенный золотой мозаикой.

Николай I оказался высок ростом, около шести футов, хорошего сложения. Одетый в обыкновенную форму гвардейца, он являл собой контраст по отношению к придворным, одетым в расшитые камзолы и шелковые чулки. Его величество приблизился, его манеры были великодушны и устраняли все, что могло смутить меня, и все же во всем этом было что-то, чего я до сих пор никогда не видел, и я чувствовал себя неловко. Дворецкий произнес по-французски: „Месье Клей, поверенный в делах Соединенных Штатов“. Его величество спросил по-французски: „Говорите ли Вы по-французски?“ Я ответил: „Нет, Ваше величество, n’est-ce pas“. Николай: „Где сейчас г-н Рэндольф?“ Здесь я попытался ответить по-французски. Его величество проявил любезность и сказал, что я могу говорить по-английски, и я сказал, что м-р Рэндольф прибыл в Лондон 23 октября. Его величество поклонился, я тоже, и на этом первая сцена закончилась. После этого нас вновь провели через комнаты, переполненные придворными, в зал, где я снова прождал три четверти часа, которые несколько скрасились тем, что я наблюдал за придворными леди и видел среди них трех грузинских княжон. Отсюда нас снова провели через анфиладу комнат в большой зал, который здесь называют „la chambre blanche“[21], со стенами и колоннами из прекрасного белого мрамора. Несколько дюжин кавалергардов стояло в центре зала. Некоторые из них были очень молодыми людьми и выглядели довольно нелепо. Юноши восемнадцати или девятнадцати лет, от природы физически не одаренные, были в форме, ботфортах и при шпагах, настолько длинных, что были бы впору гренадерам ростом в шесть футов.

Здесь снова пришлось ждать, и только через четверть часа нас провели в приемную императрицы. Я уже привык к великолепию комнат, и эта приемная не была исключением. В ней находилась дюжина красивых фрейлин, видимо, участвовавших в процедуре приема. Императрица стояла на переднем плане, слева от нее — церемониймейстер граф Потоцкий. Мы были представлены ей таким же образом, как и императору. Ее величество спросила на хорошем английском: „Вы недавно здесь?“ Я ответил: „С десятого августа“. — „Вы прибыли сюда на пароходе?“ — „Нет, Ваше величество, на фрегате“. После этого последовал поклон, и представление закончилось. Александре Федоровне около тридцати двух лет. Ее лицо, не слишком красивое, было печально, возможно, из-за положения империи (недавно поступили сообщения о восстании в Польше). У нее изнуренный вид, и несмотря на все старание, она не могла скрыть нервную дрожь в руке, в которой она держала письмо, полученное ею во время нашего приема. После того как закончилось представление генерального консула Вюртемберга, нас проводили, и я отправился в своей карете домой. Так завершилось мое первое появление при Дворе, и я почувствовал огромное облегчение, когда все это осталось позади.

В этот день я обедал с м-ром Гибсоном [консул США в Петербурге] в Английском клубе. Леди Хейтсбсри [жена английского посла] прислала мне записку с приглашением прийти вечером после 10 часов, она хотела бы представить меня княгине Юсуповой. Я отправился к лорду Хейтсбери и оттуда к княгине; она молода и красива, князь — полная противоположность, хотя и не очень стар. Что меня поразило, так это фамильные портреты, на которых его мать и он сам были изображены нагими. Толстый князь ведет себя как шумливый и веселый мальчишка. В половине двенадцатого отправился на маскарад, устроенный в пользу пострадавших от холеры в Москве. Маскарад я никогда раньше не видел. Вернулся домой в два с четвертью ночи. Так закончился этот полный событий день».

Нетрудно понять чувства молодого американца, как бы перенесенного в этот день, 18 декабря 1830 года, в другую историческую эпоху, хотя от Почтамтской улицы до Зимнего дворца рукой подать. Клей вошел во дворец в необычном для него парадном мундире (на который пришлось одалживать деньги у Штиглица), но смотрел на все трезвыми глазами человека из Нового Света. В описании двора и высшего петербургского общества ему не изменяет юмор. Клей проходит километры через парадные залы, ждет в приемной около двух часов, «теряя терпение», «прислушиваясь к каждому шороху», и все это только для того, чтобы обменяться с царем двумя ничего не значащими фразами. А по пути он видит и нелепых кавалергардов, и важного церемониймейстера, которого он по своему трезвому, а потому и наивному представлению принимает за царя, и целый штат разряженных придворных. И все это — маски, маски… Недаром в этот же день вечером Клею довелось быть еще на одном маскараде. Клей, по-видимому, понимает: то, что происходит вокруг, — это спектакль, но он сам не участник его, а зритель, сполна заплативший за входной билет и все-таки почувствовавший «огромное облегчение, когда все это осталось позади».

Странное чувство испытывал я, читая эти страницы дневника. Мне казалось, что вот-вот из-за мраморной колонны навстречу Клею выйдет Пушкин в ненавистном ему камер-юнкерском мундире, что их пути пересекутся уже здесь, сейчас, на приеме в Зимнем дворце. Но тут же я отгонял это наваждение. Пушкин будет «пожалован в камер-юнкеры» только три года спустя. А в этот день, 18 декабря 1830 года, Пушкин — в Москве, точнее, возвращается в Москву из Остафьева, где он гостит у П. А. Вяземского. Я ловлю себя на мысли, что, читая дневник Клея, я думаю о Пушкине, ищу его имя, распутывая паутину мелких строчек. Почему? Может быть, потому, что я шел к этому дневнику по следам П. Е. Щеголева? А может быть, потому, что невозможно быть в атмосфере пушкинского Петербурга и не видеть или хотя бы не предчувствовать появления Пушкина?

Когда читаешь дневник Клея и думаешь о Пушкине, то предчувствуешь и события. Клей и Пушкин — современники, для нас они — где-то рядом.

Для нас, ныне живущих, тридцатые годы XIX века, пушкинское время в пушкинском Петербурге предельно сжаты. И что такое в конце концов разница в полгода, если смотреть на нее с этого расстояния? А ведь только через пять месяцев Пушкин с Натальей Николаевной появятся в Петербурге. И только тогда встреча Клея с Пушкиным станет возможной. Но дневник прервется раньше…

Россия и Петербург производят на молодого американца глубокое впечатление. Об этом говорят несколько скупых, но выразительных строк. Клей называет Петербург «самой красивой столицей мира». Он восторженно описывает свою первую русскую зиму. «Радость от этого прекрасного Санкт-Петербурга в том, что здесь снега и льда сколько душе угодно». Вот как Клей описывает катание с ледяных гор на Неве в эту зиму. Ледяные горы были «искусно сделанными склонами, покрытыми толщей льда и снега. Наверху стоял небольшой отапливавшийся дом. Джентльмен садился на небольшие сани, держа леди перед собой, и они скатывались вниз со скоростью 25 миль в час». Он катается в санях, запряженных лошадьми, по Неве и доезжает до самого Кронштадта.

Буквально одной — двумя фразами Клей очень точно подмечает социально-общественные условия жизни в России, в особенности петербургского общества. «Городское общество строго разделено на классы: одни очень богаты, другие очень бедны. Иностранцу из среднего класса трудно быть на равных как с теми, так и с другими». В этой последней фразе Клей говорит о самом себе. Временами его охватывает острое чувство одиночества. Вот последняя за 1830 год запись в дневнике:

«31 декабря. Последний день года. Как много изменилось за этот год! Год тому назад, в этот же день, я был среди своих друзей, а теперь я в чужой стране, и кто знает, что со мной будет».

И все же записи, которые Клей делает в декабре 1830 года и, в особенности, в январе следующего года, говорят о том, что у него возникают широкие связи в светском обществе и среди дипломатов. Клей вхож в самые модные и авторитетные петербургские салоны, его приглашают на балы и обеды. Об этом говорят и его последние записи в дневнике, которые он делает в январе 1831 года. Записи эти сухи и немногословны и являются как бы точной регистрацией его знакомств.

«1 января. Новогодний день провел дома. Начал писать письмо Джозефу (брат Клея), после того как вернулся от Хейтсбери и Юсуповых.