Чтение онлайн

Разговор этот с Эйдельманом и школьными друзьями случился давно. Собеседников сейчас не найти. Первым ушел из жизни Эйдельман. «Иных уж нет, а те далече», — сказал Саади. Слова эти обессмертил Пушкин. Но до сих пор нарисованные Эйдельманом картины из жизни спасенного от дуэли Пушкина то и дело встают передо мной. Быть может, полузабытые рассказы друга переплелись в увядшей памяти с моими мечтаниями. Так случается с предрассветными снами. Время, «завистливая даль веков», смывает краски, как дождь с акварелей, засыпает снегом память. Ведь с того времени просыпалось столько дождей, упало и растаяло столько снегов…

* * *

Лицейский друг Данзас нашел Пушкина в кондитерской Вольфа на углу Невского. Было около четырех пополудни. Друзья сели в извозчицкие сани и поехали к Троицкому мосту. На Дворцовой площади мимо них проехал экипаж, в котором сидела Наталья Николаевна. Видимо, жена возвращалась с великосветских горных катаний. Они не заметили друг друга. А ведь это был бы последний шанс остановить дуэль (опять «бы», но это в последний раз). К Комендантской даче подъехали около пяти. Подъезжая, увидели карету с Дантесом и д’Аршиаком. Нашли засыпанный снегом лужок, огороженный густым кустарником. Решили — подходит: с дороги не видно. К тому же темнело. Вдали, за Комендантской дачей, зажглись желтые огоньки. Секунданты протоптали в глубоком снегу дорожку, скинули и уложили на снег шинели: десять шагов. В пяти шагах по обе стороны от шинелей встали Пушкин и Дантес. Пока секунданты заряжали пистолеты, Пушкин, закутанный в медвежью шубу, нетерпеливо крикнул Данзасу:

— Ну что, готово?

Данзас махнул шляпой, подал знак. Противники начали сходиться. Пушкин шел на врага грудью. Первым выстрелил Дантес. Пушкин упал. Его пистолет зарылся в снег. Секунданты бросились к нему. Опираясь на руку, Пушкин приподнялся и сказал:

— Погодите, у меня достаточно сил сделать свой выстрел.

Снег, забившийся в дуло пистолета с пистоном, мог только усилить удар пули. Но д’Аршиак подал Пушкину новый пистолет. Дантес встал боком и прикрылся пистолетом. Пушкин выстрелил. Дантес упал. Так как идти Пушкину было трудно, извозчики разобрали забор и вывезли Пушкина на дорогу в санях. Легко раненный в руку, Дантес шел сам. На дороге Пушкина пересадили в карету (не сказав ему, чья она). Через час выехали на Мойку, к Певческому мосту. Пушкин попросил Данзаса позвать людей и успокоить жену. Никита Козлов вынес барина из кареты и понес в дом. Пушкин спросил его:

— Грустно тебе нести меня?

Наталья Николаевна встретила их в передней и упала без чувств. Пушкина уложили на диван в кабинете.

Очень скоро домашний врач Иван Тимофеевич Спасский осмотрел Пушкина и нашел рану неопасной. Пушкин был ранен в ногу навылет, но потерял много крови. Кость была цела. Это же подтвердил прибывший утром доктор Арендт, присланный царем. К вечеру следующего дня он уже стоял у окна, поддерживаемый Никитой, смотрел на заснеженный двор и открытый каретный сарай, в котором чинили рессору. Наталья Николаевна ввела в кабинет Жуковского.

— Я, право, сам не понимаю, как это случилось, но ни о чем не жалею, — сказал Пушкин. — Теперь отставка, и прощай архивы. Писать письмо государю, ей-богу, не смею. Ты от него?

— Сударь, в своем ли ты уме? Какая отставка, какие архивы? — Жуковский растерянно посмотрел на Наталью Николаевну и развел руками. — Теперь суд, милостивый государь. Суд! Ведь месяц, как дал царю слово не делать ничего без его ведома. А нынче весь Петербург на ноги поставил. Надобно тебе или пожить в желтом доме, или велеть себя хорошенько высечь, чтобы привести кровь в движение. Бенкендорф в ярости. Царь о милости и слышать не хочет. И ведь хитрец какой! Второго дня у Разумовской на балу — тишь да гладь, да Божья благодать. Князь Петр Андреевич нынче сказал, что ты с ним на балу — только о «Современнике», да о статье князя Козловского. Был спокоен и весел…

Вошел Вяземский, наклонился, целуя руку Наталье Николаевне, и как бы не замечая Пушкина:

— Что поделывает ваш грубиян-супруг?

Подошел к Пушкину, обнял его.

— Да, удивил ты нас. Удивил и напугал.

* * *

Дантеса выслали из России. Его жена Екатерина Николаевна навсегда покинула Россию и уехала к мужу в Сульц. Жуковский заступался за Пушкина и просил у царя милости. Поэта вновь сослали в Михайловское. С ним уехала и Наталья Николаевна с детьми. Александра Николаевна Гончарова, фрейлина императрицы, отправилась в отпуск к матери в Ярополец, потом вернулась в Петербург и жила во дворце. Квартира в доме на Мойке опустела.

Домик в Михайловском был мал для семьи. Поселились у Осиповой в Тригорском. Прасковья Александровна, жившая с дочерьми Марией Ивановной и Катей, приняла Пушкиных как родных. Стала хлопотать через свою падчерицу Александру Ивановну Беклешову о разрешении Пушкиным поселиться в Пскове или Острове. Муж Александры Ивановны, псковский полицмейстер Петр Николаевич Беклешов, писал об этом в Петербург, но оттуда приходили отказы.

Казалось, в Тригорское вернулась прежняя жизнь. Часто гостили Алексей Вульф с сестрой Анной. Алексей жил подолгу, а Анна не задерживалась, гостила по два — три дня и уезжала в Малинники. А пуще всего боялась остаться с Пушкиным наедине. Приезжали Вревские. Евпраксия Николаевна ни разу не обмолвилась о встрече с Пушкиным накануне дуэли. Ни дома, ни при гостях тема эта не обсуждалась.

Теперь Пушкин мог работать. Утром, по обычаю, писал в постели. Потом вставал, садился на коня, скакал в Михайловское, возвращался, пил кофе с гущей и снова писал. Он был полон замыслов. Задумал кончить историю Петра. Да не просто историю, а художественно-историческую прозу. Может быть, будет роман? Сейчас Петр казался ему не только героем прошлого, но и будущего России. Незадолго до дуэли он говорил об этом с Егором Егоровичем Келлером, который познакомил его с дневником Патрика Гордона, интересным источником по истории петровской России. Бесценны были и тургеневские материалы, добытые в Париже. Незадолго до дуэли Александр Иванович показал их Пушкину. Особенно важными ему теперь казались записки гольштейнского министра Басевича из библиотеки Вольтера. Но теперь доступ в архивы был закрыт. Важно было обойти Устрялова, которому царь поручил писать историю Петра. Жуковский обещал прислать что-то через знакомого Пушкину журналиста Бурнашева, время от времени навещавшего Псков. Он вспоминал то, что писал еще в 1834 году. Вспоминал и думал. Опустив поводья, медленно ехал вдоль застывшей Сороти.

…Россия вошла в Европу как спущенный корабль — при стуке топора и громе пушек… европейское просвещение причалило к берегам завоеванной Невы. Да, да… Только европейское просвещение, неуклонное, ничем не прерываемое просвещение народа, реформы — вот путь России со времени Петра и в будущем. Россия отстала. Отмена рабства, реформы Сперанского — все забыто, развеяно ледяным ветром на Сенатской площади. Слышал, скоро в Лондоне проведут подземную железную дорогу. А у нас, как говорит князь Петр Андреевич, от мысли до мысли… скачи, не доскачешь. Декабристы… Эти рано, до звезды, вышедшие сеятели свободы… Да, дело 14 декабря — это и мужество, и самоотверженность, и честь. Но к чему стадам дары свободы? В Евангелии сказано: «изыде сеятель сеяти семена своя». Сеять нужно не в каменистую, а в удобренную почву. Стало быть, — только время, просвещение и реформы. И самое первое — отмена рабства.

Пушкин мчался по аллее Тригорского и думал. Думал о том, что напишет историю России от Павла и Александра до декабристов. Записки? Те, что сжег в Михайловском, можно и восстановить. Можно дописать десятую главу Онегина. Мочи нет — писать хочется. Авось былое сбудется опять…

Колючий ветер хлестал по лицу снежными хлопьями, но он его не замечал.

* * *

В ночь с 16-го на 17 февраля 1855 года умер император Николай Павлович. И летом этого года Пушкин возвращался в Петербург. На этот раз обошлось без фельдъегеря. Явился полицмейстер Петр Николаевич Беклешов и объявил об освобождении.

Неужели прошло восемнадцать лет? Ему казалось, что о нем забыли. Но вот что удивительно: он реже скучал по Петербургу, чем тогда в Михайловском. Что это, старость? Опротивел свинский Петербург с его доносами и сплетнями, метание в шутовском кафтане между Зимним и Аничковым? Когда-то он назвал Петербург «духом неволи». А в деревне только дай свободу крыльям, и небо твое.

Отец и брат умерли. Жива Ольга Сергеевна. Таша давно уже живет то в Тригорском, то в Петербурге. Сыновей определили в Пажеский корпус, младшая дочь Наталья уж почти два года как вышла замуж за сына Дубельта. Сколько было тревог из-за этой непонятной свадьбы! Редел круг друзей. Умер Жуковский. Его молодая жена Елизавета Рейтерн прислала в письме из Дюссельдорфа фотографию Василия Андреевича. Баратынский умер где-то в Неаполе, — писала жена Анастасия Львовна. Не стало сердечного друга Екатерины Андреевны. О младших Карамзиных писал Вяземский, но нет уж того тесного семейного кружка. Пушкину писали друзья. Ежедневно почта доставляла ему по десятку писем. Писали Вяземский, Плетнев, Соболевский, Нащокин… В прошедшее Рождество пришло письмо от Веры Александровны. Павел Войнович скончался дома шестого ноября, молясь у иконы Казанской Божьей Матери.