Чтение онлайн

На пути же Александра облобызаше много, к нему глаголаше: «Воистинну, на всей поднебесной земли подобна теб человка не видхъ; аще другаго подобнаго тоб имает Александръ, по правде, всему свту царь есть, такии два человка имя». О семъ Александръ Кандавлусу рече: «Вру ими ми, Кандавлусе брате, много у Александра болшихъ мене и старшихъ людей есть: Филонъ, Птоломй воевода, и по томъ Селевкъ, и по немъ Андигон, и по сихъ менший есми я, Антиохъ». Кандавлус же к нему рече: «И всихъ сихъ видхъ, но тебе паче всхъ болши мню, достоинь бо еси ты над всми царствовати». Александръ же искушаше его, увдати хотя, како любит его. Он же к нему отвеща, глаголя, яко: «И смерть вмсто живота приял быхъ, аще ми ся случает с тобою умрети, не разлучюся с тобою». И тако глаголаше, до пещеры великия нкия дошедше. Кандавлусь же ко Александру рече: «Любимый мои Антиоше брате, яко в сей великои пещере, глаголютъ, бози еллинстии вси суть, по смерти своей в пещеру сию вхожаху. Да аще хощеши увдати, яко о смерти своеи, и мала ступивъ, уклонися и в пещеру сию внидеши». Александръ же к нему рече: «Такова ли любовъ твоя ко мн, Кандавлусе брате, како велиши мн внити зд?» Кандавлусь же пригнувъ его к соб, проплакавъ рече: «О любимый брате мои Антиоше, не рекох ти внидеши зд. Но сказах ти, яже живутъ в пещере той». Александръ же мало ступивъ, уклонися, в пещеру вниде. Вьшедшу ему внутрь, и ту мечтания нкая зврообразная сретоша его. Он же имя Саваофа Бога призвав, и все прах бысть. Чюдна же нкая и дивная в пещере той видвъ: человки же многи связанны опаки руками: и ту Ираклия видвъ, и Аполона, и Крона, и Ермона, иже еллинстии боги мняху. И сихъ Александръ виде связаны веригами, и к единому приступивъ от чюднех онхъ, вопрошаша. Он же к нему рече: «Поиди, Александре, болши сих узриши. Вси бо сии быша елиньстии цари, якоже и ты нын, и за гордыню велику, Богу небесному подобящеся… и на сих Богъ разгнвався и в пещеру сию повел сихъ воврещи; и душа их зд мучитися имут до скончания вка. И скончавшим же ся седмимъ вкомъ, в тартар огнену поити мучитися имут в бесконечные вки всегда». Александръ же к нему рече: «Зврообразнии сии человцы, что суть?» Он же к нему рече: «Сии суть, иже зл и немилостивно на сем царствовавше». Александръ же к нему рече: «Мню, яко нгде видх тя». Он же к нему рече: «Да аще на дивии человки ходилъ еси». Александръ же к нему рече: «Како имя есть?» Он же к нему рече: «Аз есми Сонхос, царь индйский, иже нкогда весь свтъ приимъ и гордынею вознесохся, и на востокъ края земли доити хотхъ, и дивии человцы восташа на мя и разбиша мя и ту мене убиша. Ангели же дошедше мя связавше и в сию в пещеру всадиша мя. И зд мучюся за безумнею мое превозношение. Стрежися и ты, Александре, да не вознесешися и зд приведенъ будеши».

И тако Александръ посред ихъ ходя и Дария, царя перскаго, посредъ ихъ узр. Дарий же его увидев, жалостно проплакавъ, рече: «О мудрый во человцех Александре. а и ты ли зд осужден еси с нами быти?» Александръ же рече: «Нсмь осужен, вас видети приидохъ». Дарий же к нему рече: «Пожди мало, да скажу ти дивная нкая чюдная, иже прилучит ти ся на пути. Вдомо да есть тоб, како сия Клеопила, мастридоньская Кандакия царица, образ твой преписала есть и познати тя имает; но поиди, не сумнися, Богъ бо, в негоже вруеши, от руки ея избавит тя. Коснути же зд не мози». И паки Дарий, прослезився, к нему рече: «Милый мой сыну Александре, како персидьское царство стоитъ и какова любовъ дшери моея Роксаны предлежитъ к теб?» Александръ же к нему рече: «Персида бо со мною мируетъ, якоже и с тобою была, Роксана же, дши твоя, со мною над всмъ свтомъ царствует». Дарий же к нему рече: «Внутрь пещеры вшедъ, ту и Пора царя узрши». Александръ же Пора увидвъ и рече ему: «О великий индиский царю Поре, яко нкогда богом подобяся, зд же яко единь худый человкъ мучишися». Поръ же к нему рече: «Тако мучатся вси зд, иже земскою славою превозносящеся. Блюдися и ты, Александре, да не превозносися, да не сведешися зд мучитися». И сие глагола: «Честь жен моей Клитемищре соблюди». Александръ же к нему рече: «Буди печалуя мертвыми, а живыми не пецыся». И се рекъ, Александръ от пещеры тоя изыде, и до Кандавлуса прииде и, обрте его плачюща много, мнша бо, яко Александръ в пещере погибе. Егда же его вид, радостию скоро притек к нему, целовав его и рекъ: «Почто, Антиоше брате, мешкал еси и много мене устраши; но поистинн, видхъ ныне, яко государя твоего Александра царя нарокъ великъ есть, увидх бо тя цла. Но скажи ми, иже в пещере той вид». И тако оба дивящеся до Кандакии царицы приидоша.

Клеопила же царица, пришествие сына ея видвше, радостна бысть велми, и с престола своего воставши, далече его вьстрти; слышала бо есть, яко Александръ убилъ есть. Радостию великою возрадовася и вопрошаше сына своего, вся увидати хотящи случившаяся ему. Кандавлус начатъ повдати ей, Александра же матери своея привед и рече: ей: «Се Антиох, Александровъ воевода есть, и сей живот мн далъ есть и жену мою и дшер от Евагрида он изручи, и вся, елика мн случишася добро, он сотвори мн все. Да приими его в сына мсто себ, мати моя, много бо он у Александра милостивен есть». Царица же, сие слышавши, за горло Александра приимши, облобыза его много и рече: «Добре пришел еси, сыну мой, силнаго государя посол, воевода Антиоше». Доброту же лица его зрящи дивляшеся, к нему глаголюще: «Третий сынъ ми еси ныне, Антиоше». Александръ же воставъ и посолство ей нача правити. Она же рчи и бесде его дивися, образа его сматрящи, и по образу помысли, егда се… есть Александръ. Любезно его целоваше и рече: «Хотла бых, Антиоше, от насъ не отъдеши, но с моими сыны и со мною царствовати будеши и ко Александру не вратишися опять; и отколе сие невозможно есть, и воставь, со мною въ царскии дворы вниди и царская моя имния вижъ, иже что хощеши, возми сие. И да ти сотворю листъ ко Александру и дани ему дамъ; посла моего пошлю к нему с тобою и честию великою отправлю ему теб». И се рекши, Александра поимши за руку, в царскии полаты его введе, и ту ему сказа чюдная нкая и много царска бисера и камения множество и злата без числа. И введе его в ложницу свою и преписанный образ его глядя и рече ему: «Что от всхъ одержало ти есть, Александре, иже в дому моемъ видел?» Он же ужаснувся, к ней рече: «Антиох имя мое есть, Александру рабъ аз есми». Царица же к нему рече: «Аз Александра имамъ теб быти, тоб же Антиохомъ называтися не подобаетъ. Аще увиднию моему не вруеши, на образ сей поглядай и белег образа своего виждь». Он же рече: «Поистинне, приличен есми ко Александру, за то мене любит велми». Она же рече: «Ты самъ еси, воистинну; азъ ныне всему свту назвахся царица, царя бо всему свту в руку держу. Но да вдомо да есть тоб, царю Александре, якоже хотя вшел еси зд, и якоже хощеши не изыдеши отсюду». Се слышав Александръ образ свой изменяти начат, зубы же своими скрежеташе, очима своима смо и овамо позирая, промышляше. Царицу же в ложницы убити мысляше, сам же бы до коня втекъ и на среку себе вергъ, или умрети, или ожити, глаголя: «Лутче есть гоподину велику почестне умрети, нежели срамотно жити». Кандакия же царица, вид образ его пременяюшься, к дверемъ поступи. Александръ же сию похвативъ рече: «Не имаеши на двор изыти, но зд зл умрети. Аз же зд тебе убивъ и на двор изыду и оба сыны твоих убию и самъ с ними почтенно умру». Кандакия же царица радостно ко Александру приступи и к нему приплетшися, за горло похвати его и любезно целовавши и рече ему: «О великий Александре, мой сыну и господине, и не оскорби мое сердце, ни злаго о себ помысли, ни от мене смерти убойся, аз бо убити тя не мышлю. Ныне же тебе накажю сына своего и многими дарами почтивши тя, в войско твое отпущу тя с честию, понеже нсть достойно такова человка от земли погубити, мудростию и храбростию украшена велми, но паче соблюсти и почтити. Кто ли бы хотлъ тоб убити, то всему свту кровникъ бы былъ. Главою твоею и животом весь свтъ содержитца и миръ страхомъ твоимъ стоитъ. Да не подобаетъ мн всих главъ отсещи главу. Но хотла бых сына имти тя, Александре, и с тобою всему свту назватися царица. О сем бо, Александре, безпечален буди, не тако бо аз безумна есмь, якоже теб мнится быти, да животом твоим весь свтъ поколебати, вес бо миръ недостоинъ есть ни единому власу, отпадающа от главы твоея. Но яко первая мати твоя корати тя имамъ: нектому, Александре, посолство твори, не вси бо неуставные чести наношения. Да не подобна есть тоб, всих главъ на концы обшатися, смертию бо своею весь мир снсти хощеши». Александръ же й поклонився, рече: «Отнын мати мн буди в мсто Алимпияда».

Кандакия же, целовавши его и за руку емьши, на дворъ ведши. В той чась прииде сынъ ея Дориф, от Александровых стражей розбитъ, едва самъ утекъ, войско же свое изгуби. И слышал бяше, яко Антиохъ, Александровъ воевода, в посолств к матери его пришел есть, борзо прииде, Антиоха убити хотя. Кандакия же се слышавши, к Дорифу, сыну своему, рече: «Не подобаетъ теб сие сотворити, Александръ бо брата твоего от иного зла избавилъ есть и жену и дшер и все имние отврати и жива его к намъ с честию отпусти, от погубления избави от Евагрида, силурскаго короля, и посла к намъ послалъ есть, милостивнаго своего Антиоха, любовъ и миръ свой к нам держати. Да в мсто добра и чести, иже подобаше намъ ему сотворити, главу ему отсещи хощеши. Нын, мой сыну, лутче есть тоб умрети нын, нежели Александрова посла в дому моемъ убити». Дорифъ же матери своей не послушаше, глаголя: «Единаго Александрова человка не даси ми убити, понеже от моих людей много тысячь убилъ есть. Да вру ими ми, мати моя, яко Антиохъ днес живота не имаетъ». Сие же Кандавлусова жена слышавши, скоро къ Кандавлусу прибже, глаголющи: «Вдомо да есть тоб, братъ твои Дорифъ убити хощетъ любимаго твоего Антиоха мечем». Кандавлусь же сие слышавъ, скоро прииде к нимъ в полату, Дорифа же обрте нагъ меч держаща, и мати его сред меча держаше и с ним рвучися, да Александра не убиетъ. Сей же припадъ, мечь из руки его взя и хотяше его имъ ударити, и карати его нача, глаголя: «Неподобниче, страшливче, аще храбръ мнишися быти, самъ ты на немъ коби поищи; истинну бо ти глаголю, аще похватит мечь, 100 таковых убиет, яков же ты еси, постояти не могутъ; аще ли храбръ мнишися быти, иди убий его во Александрове стражи; аще ли убиеши его зд, то всхъ насъ убилъ еси. Теб же вся вселенная пред Александромъ укрыти не можетъ, Александръ бо, государь его, во единомъ мечномъ ударении великаго Пора индийскаго, тестя твоего, убилъ есть». Кандакия внутрь завса вшедши со Александромъ и на дворъ его изведе. Видв же Дорифъ, приступи к нему, хотя его убити. Александръ же кордъ свой приимъ, к Дорифу рече: «Вижу, убити мя хощеши, но знай, яко смертью и самъ умрети имаеши; не тако бо македоняномъ смерть пристрашна есть, якоже тоб мнитца быти. Да аще мене, посла Александрова, убиеши, государь же мой Александръ на взыскание мое приидет, гд укрытися хощеши? Вру ими ми, аще и во утробу матерню влезше, отнюдуже еси изшел, и ту укрытися не можеши. Аще бы се Александр, государь мой, зналъ, яко Кандакия царица послы убивает, не послал бы мене к вамъ, но самъ со всми силами без посла пришелъ бы зд». Дориф же сие слышав, убояся. Кандакия же царица рече Александру: «Мудрый премудре всякий… страх сердечны язычьная мудрость покрываетъ». И тако с Кандавлусомъ, сыномъ своимъ, Александра за горло похвати и з Дорифом его смириша. И ту ему гостившу много, и дарми его дариша. И дарова ему царица Кандакия венецъ свой с камениемъ и бисеромъ многоцннымъ. И сокровенно рекши ему: «Возми сие, Александре, отнеси дшери моей, жене своей Роксан». И дарова ему перстень от четырех камений хитростию магнитъскою составлен, и дарова ему оружие от анкита гвоздия, приставлена на аспидове кожи, фарижа блая анфарскаго, [950] бисернымъ седлом оседлана, и дарова ему гелмъ орелъ, орлу на персехъ словеса пишет тако: «Александръ наасарь, великий хонкиярь бысть, за всего свта государьствует». И ту ему много гостившу, Кандакия царица проплакавъ рече: «Нектому, Александре, посломъ себ сотвори, не вси бо неврныя чести неуставнаго случения». И рекши, отпусти его с честию великою, и дани ему на десят лтъ дарова. Он же не восхот, глаголя: «Отмолити ю имамъ у Александра». Она же к нему рече: «Аще дань оставиши, познаютъ тебе сынове мои. К нам же предложение любовъ твою дай и приятелство к намъ неповторну соблюди». И се рекши, за горло его похвати и к нему с плачемъ рече: «Рада быхъ сына имти тебе, Александре». И се рекши, отпусти его. Проводиста же оба сына ея, Кандавлус и Дориф да Александрова окола. Стражи Александровы сретоша его, и с коней ссдоша, и поклонишася ему. Кандавлусу же и Дорифу Александръ рече: «Вдомо да есть вамъ, яко самъ есми аз Александръ царь». Се же они слышавше и рекоша: «Аще ты еси Александръ, мы ныне измерли есми». Александръ же за горло похвативъ ихъ, рече: «Не имаете вы от мене умрети, азъ бо соблюду васъ любовию и честию, матери бо вашей Кандакии Клеопиле сынъ есми, вам же братьскии обдержим есми». И ту даровалъ ихъ Александръ и с честию отпусти.

Александра же ту сретоша Птоломй воевода и Антиохъ и много к нему с плачем рекоша: «Что, Александре, животомъ своимъ вселенную всю смести хощеши; что главу свою назад мещеши; сам на посолств ходя, безо чти умрети имаеши, нас же, в чюжих земляхъ оставив, всихъ погубити имаши. Да не тако, Александре, пизматар намъ буди, якоже не дломъ твориши; но вес приимши свтъ, и тако поидемъ в Персиду, и ту, дому дошедше, господства земская разделиши намъ по подобию и по достоянию». Ту Александръ пришед войску свою, гостьбу многу и веселие сотвори с людми своими.

Александръ же собрав свои вои и двигнуся в Персиду, ко царицы своей поиде к Роксане. И в Персиду пришед, многи радости ту сотвори и ту земьская царства раздели.

Антиоху же даде Индское царство и всю Мирсилоньскую землю и Сверьскую; [951] Филону же даде Персидцкое царство и всю Асию и Килекею; Птоломю же даде сладкую и красную землю Египетъ и Ерусалимъ, и Палестину всю, и Межюрчие Сверьское [952] и сладкии Предекиския [953] отоки; Селевкушу же Римское царство; Леомедушу же даде Немецкую землю и Парижское царьство. Вся же сия по достоянию раздели, с Роксаною, царицею своею, год сотвори с великою радостию и с веселием.

Оттуду Александръ двигъся з дворомъ своимъ в Вавилонь поиде. И в ту нощъ явися ему пророкъ Иеремя, глаголя: «Гряди, чадо Александре, на уреченное теб мсто, сего числа четыредесятого лта свршилося есть, и четвероставное тла твоего естества днес, Александре, разьступитися имает; от земля бо заимодано есть и паки возвратитися ему. Вдомо да есть теб, яко, всю обшед землю, отечества своего узрти не имаешъ; руки же служащих тоб, от нихже благая укушаеши, отравнаго яда имаши вкусити от них. И в Вавилоне походи, и войско свое раздели и царская земли раздели и укрепи. И в землю, от неяже изшелъ еси, и паки в ню внидеши, и в небытие будеши. Душа бо нетлнна поиметца, в невдомо мсто Божиим промысль отведется, тло же тлнно в земли тлнной останет, и ту разсыпався, в небытие будет; и паки на скончании вкомъ от земли востати имает, тлнное существо в нетлние облечетца и ту со душею паки сстався, вкупе соединитца. И ту познавшемася има, яко нкима любимыма другома, во мнозе видвшимася има, истинно радостенъ имъ будет и весело и любезно имъ зело. Тако душамъ с телесы сстанокъ будетъ, Александр, о всмъ нын вруй, стати бо имут вси на Страшнем судищи и на великом торжищи, идже престоли поставятца, и Ветхий денми сядетъ, судии страшный и нелицемрный; тысяща тысяш аггелъ окресть его и многоочитии серафими и шестокрилатии херувими. Тогда всяка душа, облекшися во свое тъло, судом возмездие приимут, с тлом вкупе согрешиша, с тлом же и мзду приимут. Тогда благая сотворше убо приимут жизнь вчную, злая же сотворше муку вчную приимут, и тогда конца лтомъ не будетъ. Тогда бо мужеский полъ и женьский родитися не может, и ни на комъ лпости не будет и грубости, ни возраста умалена, ни различия лицемъ, черности и белости, ни русости, ни смуглости, но тло во единомъ естеств будет, точию причастное с собою имуще, иже есть лтное и крстное и помысленное, прочая же дла тогда оскудют, душа же всегда безьсмертна будетъ. Тогда убо, Александре, всякий человкъ познати имает своего любимаго, не точию же любимых, сих же видано, ихже слышано, увидит и познает на ономъ грозном судищи и торжищи ономъ великомъ. Ту бо, Александре, познати тя имуть вси, ихже обидилъ еси зд, и с тобою обидимии познати тя имуть тамо. Да вдомо есть тоб, нектому живъ узриши мене, но тамо узрити мя имаешъ, идже вси предстанутъ, иже вси от вка умершии на Страшнемъ Судищи своемъ великаго Бога Саваофа». И се рекъ Иеремя пророкъ невидимымъ бысть.

Александръ же от сна воставъ, в недоумние впаде и се изступлении ума бывъ, на постели своей седяше и плакашеся горко и ужасно видние помышляя. Сердце бо его обуряваемо бяше, якоже корабль нкий в пучине морстей втры и волнами обуреваемъ. В мысли впаде, ужасно видние помышляя, на перинницы сяде, плакашеся. Филонь же и Птоломй заутра приидоша и плачющася его обретоша и стемы златы из главъ своих свергоша, перстию главы своя посыпаша и приступиша ко Александру, плачющеся и глаголюще: «Почто, Александре, жалостию радость пременяеши, почто сеи скорби предалъ еси себ?» Александръ же к нимъ рече и видние имъ сказа, седя. Они же дивную рчь слышавше и ужасошася много, утшити же его хотяше сладкими бесдами и глаголаху: «Не тако, Александре, подобно есть ношнымъ мечтаниемъ умные отступити совести, сон бо такъ намъ мнитца быти: от многого спанья и от лиха пития главные омокрываемъ мозгъ, в немже живетъ царь совестемъ — ум; человку велми спящу, от сонной влаги велми омокреваему мозгу, умерзитъ себ и многая невещественным своим окомъ позирает и видитъ оная, яже видел или слышалъ когда, тхъ всхъ зритъ и тми дйствует. Сония видния, Александре, душевное бо зрние мнимо быти. Тло бо тлнно яве зрит тлнная сия видимая, душа же, нетлнна сущи и невеществена и умна сущи, вся, елика восхощет и мыслитъ, сихъ зритъ, аще и далняя мста есть и ближняя, свое бо есть бытие, идже хощет; тако бо по подобию Божия образа создася. И приплетет бо сию к мертвенному тлу, яко да имъ дйствует, оживляющи то, якоже огнь втром распалаетца, или яко кузнецъ нкий златый хитростию желзными растворяя рукодлии, или якоже корабль нкий волны морскии прескоча, не собою носимъ есть, но втреннимъ дыханием. Тако бо тело душею окормляемо есть, тою бо стоится и водится и носится, якоже нкая два юнца окормляюще рало, дондеже, иже составивый ся Богъ всихъ и промысленикъ распряжет. Душа бо поиметца, а тло оставится, душа бо к нему, яко невеществена, тло же к земли, яко вещественно и тлнно. Аристотел же и учитель твой мудрый, Александре, в книгах своих пишет, глаголя, яко статися имут душа с нимиже согрешиша телсы тогда, егда порожение второе будет, егда мертвии от гроб востанутъ. И Соломон мудрый рече, праведных душа в руце Божии, глаголетъ, быти, гршных же душа в тартаре, в геоне мучитися имутъ, в долнейшихъ земли, глаголетъ, быти. Аристотел же мудрый и Платон великий, мира сего кончина, глаголютъ, быти тогда, егда довершится число от падшаго древа ангельскаго чина праведных человкъ душами. Сие же, Александре, и евреиский пророкъ Иеремя согласуетъ, глаголя, тако бо есть». И се слышав Александръ и подивися и в недоумнии быв, глаголаше: «Слава тоб, чюдный, дивный, непостижимый, и неисписанный, и недовдомый, и неизслдимый Боже, иже от небытия вся в бытие приведъ, и благорастворяя вся великимъ своимъ промысломъ. Како небеса сотвори единемъ словом, сии же видиния своего не премениша, ни обетшаша; како землю колику и ту ничимже утвердилъ есть, сия же плодовъ своихъ не измени, ни обычая; како морьския волны и воды многия, на единомъ стояще мсте и всегда умножаемы бывающе, не изсякнутъ, ни от предлъ преидоша, ни волю измениша естествъ, но содержими силою и различными колеблемо втры, устава своего не измениша, ни благораствореннаго дыхания; како солнычное сияние, толицыми сущими лты, теплости и свтлости не измени; како лунный кругъ, овогда умножающеся, овогда оскудевающъ, на новину и ветшину устава своего не измени; или како телеса человческая четырми сплетена стухиями, душу божествену в них всади, якоже нкоего всадника на четырехъ равно текущих утверди точилех, дондеже равно 4 стоятся стухия, дотоле и тло человческое непоколебимо стоит; егда ли от 4 тхъ составъ едино или умножится или оскудетъ, тогда растлится и от души распряжется тлнное человческое тло. Аще ли промыслом твоимъ, Боже, или врачевною хитростию паки 4 тыи соимутся колеса, иже суть составы, тогда паки душею здравьствует».

И от того дне убо всегда в недоумнии пребываше царь Александръ и мысляше, в себ глаголя: «Когда се постигнет мене смертъ, и кто будетъ памят мою творити по моей смерти? Будет ли се тамъ видние и познание, егда душа с телесы сстатися имуть на великомъ торжищи?» И тако мысльми многими помышлении: «Будет ли тломъ востание паки или не будет, в тое же тло души паки приити имут или ни?» Дивляше бо ся и глаголаше: «Како раставшеся и распадошася кости, в тое же паки бытие приидут?» И тако помышляя глаголаше, яко: «Вся могий Божий великий промысль, ихже созда от небытия в бытие, той же можетъ в тую же привести совесть в первое бытие». И многая таковая помышляя и рече: «Яко возвеличишася дла твоя, Господи, вся премудростию сотворил еси».

И се рекъ в Вавилонь поиде, якоже нкий человкъ на уреченное мсто на умертвие свое идяше. Тогда убо Александръ царь, всего свта государь, смерть свою помышляя и неутшимъ бываше. Егда же присп на поле, нарицаемое Сенарь, в земли, зовемой Авсидийстей, идже праведный и богатый Иевъ жилъ бяше, и ту Александръ станомъ своимъ стал, силныи же воиски по тому полю падоша. Велможи же Александровы скорбна его зряще и жалость его изменити хотяще, на гору высоку его возведоша и всему воиску вооружатися повел, на поли на ономъ на единомъ мсте собратися повел. И сих позрвше, ко Александру рекоша: «Александре царю, силный господине, почто скорбию великою потопляеши сердце свое, зриши, се толицемъ людемъ сотвори тя Богъ ныне царя, да подобаетъ теб веселитися и радоватися велми». Александръ же главою покивав и прослезився рече: «Зрите ли всихъ сихъ, в пятидесятныхъ лтех вси под землю заидутъ». Б бо ту видети болши паче миръяд тысячь людей, коней же безчисленное множество; бяху ту собрани вси языцы: индяне, и сирии, и мидии, и евреи, и финицы, еглефи, еламити, и халди, и лидии, и нмцы, и греки, и инии восточнии и западнии языцы вси. И ту Александръ великий пиръ войску своему сотвори. И ту от востока и до запада и свера и юга и от моря всего вси власти и князи со многолтными данми и с поклоном ко Александру приидоша.

В той же день прииде от Македонии от матери Александровы Алимпияды царицы казател его и учител Аристотел. Видевъ его Александръ и возрадовася велми и за выю его приимъ и облобызаше его сладко, глаголя: «Добро пришел еси, многочестная и безцнная глава, добре пришел еси, неугасимый светилниче и казателю всему миру, философе великий и казателю дивный Аристотелю; добре пришел еси ми, егоже мудрости подивишася еллини, емуже почюдишася халди, его подивишася хитрости египтяне и волховнии мудрецы. Но возвести ми убо, чюдный во человцхъ, любимый мн дидаскале, [954] учителю мой, како западная страна мируетъ, жива ли есть вселюбимая мати моя и сладкая Алимпияда царица, и како, яже о нас, по всей вселенней чюется. Врно ли человкомъ есть, яко, всю приимше землю, рая доидохомъ и многъ, егоже ты в книгах своихъ указуеши и краи земли во Едеме на востоце; и того бо рая близу доидохомъ, и до Макаринскихъ отокъ во Акияньстеи рецы, идже еллинстии мудрецы и душамъ человческимъ, глаголютъ, быти. Но то аз души ни единоя не вдих, но якоже со истинною макаринский князь нам сказа, не ту имъ, глаголетъ, быти, но в долнейших земли, во адовых реках, и ту имъ ждати, рече, ослабу и откупление от вышняго промысла и великаго Бога Саваофа». И се Аристотел слышавъ подивися, ко Александру тако отвеща: «Благодарю Бога, сподобльшаго мя видти свтлое и красное лице твое, и силный, и славный, и дивный в человцхъ, всего свта государю, великий Александре царю. Вселенная бо вся, иже о тоб чюдишася велми, возрадовася зло о великой славе твоей, елика Богъ даровал ти есть, якоже ни единому другому человку. Македонская земля и радуется и веселится, цветет, яко кринъ межу земъскими царствии и Бога непрестанно молятъ за тя всегда, другаго не имаютъ таковаго добыти ни царя, ни господина, якоже тебе, Александре. Вдомо да есть тоб, яко вселенная вся недостойна есть ни единому власу от главы твоея падающу. Госпожа твоя мати благо днесь здравствуетъ и жалостно теб позирающи видети или слышати, мирно в Македонии царствуетъ, и жалостию и радостию умъ пременяющи, во страсе всегда сущи, в недоумнии бывши, хощет бо сподобитися видети лице твое свътлое. Молит бо тя много, глаголющи: “Не преслушай мене о семъ, вслюбезныи мой сыну и милый свте очию моею, но услыши мене, насытитися твоея свтлости и со всечестною твоею свтлостию царицею Роксаною. Аще ли тоб в Македонию невозможно приити к намъ, к царству твоему приидомъ, идже ты повелши, и твоего насытитися мн сладкаго вида, живот бо свой вскор смерти изменити имамъ”».