Зеленые рощи, зеленые рощи,Вы горькие правнуки древних лесов,Я — брат ваш, лишенный наследственной мощи,От вас ухожу, задвигаю засов.А если я из дому вышел, уж верноС собою топор прихвачу, потомуЧто холодно было мне в яме пещернойИ в городе я холодаю в дому.Едва проявляется день на востоке,Одетые в траурный чад площадейНапрасно вопят в мегафоны пророкиО рощах-последышах, судьях людей.И смутно и боязно в роще беззвучнойТворить ненавистное дело свое:Деревья — под корень, и ветви — поштучно…Мне каждая ветка — что в горло копье.
«Под сердцем травы тяжелеют росинки…»
Под сердцем травы тяжелеют росинки,Ребенок идет босиком по тропинке,Несет землянику в открытой корзинке,А я на него из окошка смотрю,Как будто в корзинке несет он зарю.Когда бы ко мне побежала тропинка,Когда бы в руке закачалась корзинка,Не стал бы глядеть я на дом под горой,Не стал бы завидовать доле другой,Не стал бы совсем возвращаться домой.
«Если б, как прежде, я был горделив…»
Если б, как прежде, я был горделив,Я бы оставил тебя навсегда;Все, с чем расстаться нельзя ни за что,Все, с чем возиться не стоит труда, —Надвое царство мое разделив.Я бы сказал: — Ты уносишь с собойСто обещаний, сто праздников, стоСлов. Это можешь с собой унести.Мне остается холодный рассвет,Сто запоздалых трамваев и стоКапель дождя на трамвайном пути,Сто переулков, сто улиц и стоКапель дождя, побежавших вослед.
Ночной дождь
То были капли дождевые,Летящие из света в тень.По воле случая впервыеМы встретились в ненастный день,И только радуги в туманеВокруг неярких фонарейПоведали тебе заранеО близости любви моей,О том, что лето миновало,Что жизнь тревожна и светла,И как ты ни жила, но мало,Так мало на земле жила.Как слезы, капли дождевыеСветились на лице твоем,А я еще не знал, какиеБезумства мы переживем.Я голос твой далекий слышу,Друг другу нам нельзя помочь,И дождь всю ночь стучит о крышу,Как и тогда стучал всю ночь.
«Записал я длинный адрес на бумажном лоскутке…»
Записал я длинный адрес на бумажном лоскутке,Все никак не мог проститься и листок держал в руке.Свет растекся по брусчатке. На ресницы, и на мех,И на серые перчатки начал падать мокрый снег.Шел фонарщик, обернулся, возле нас фонарь зажег,Засвистел фонарь, запнулся, как пастушеский рожок.И рассыпался неловкий, бестолковый разговор,Легче пуха, мельче дроби… Десять лет прошло с тех пор.Даже адрес потерял я, даже имя позабылИ потом любил другую, ту, что горше всех любил.А идешь — и капнет с крыши: дом и ниша у ворот,Белый шар над круглой нишей, и читаешь: кто живет?Есть особые ворота и особые дома,Есть особая примета, точно молодость сама.
«Я боюсь, что слишком поздно…»
Т. О.-Т.
Я боюсь, что слишком поздноСтало сниться счастье мне.Я боюсь, что слишком поздноПотянулся я к беззвезднойИ чужой твоей стране.Мне-то ведомо, какою —Ночью темной, без огня,Мне-то ведомо, какоюНеспокойной, молодоюТы бываешь без меня.Я-то знаю, как другие,В поздний час моей тоски,Я-то знаю, как другиеСмотрят в эти роковые,Слишком темные зрачки.И в моей ночи ревнивойКаблучки твои стучат,И в моей ночи ревнивойНад тобою дышит диво —Первых оттепелей чад.Был и я когда-то молод.Ты пришла из тех ночей.Был и я когда-то молод,Мне понятен душный холод.Вешний лед в крови твоей.
Страус в 1913 году
Показывали страуса в Пассаже.Холодная коробка магазина,И серый свет из-под стеклянной крыши,Да эта керосинка на прилавке —Он ко всему давным-давно привык.Нахохлившись, на сонные глазаНадвинул фиолетовые векиИ посреди пустого помещенья,Не двигаясь, как чучело, стоял,Так утвердив негнущиеся ноги,Чтоб можно было, не меняя позы,Стоять хоть целый час, хоть целый деньБез всякой мысли, без воспоминаний.И научился он небытиюИ ни на что не обращал вниманья —Толкнет его хозяин или нет,Засыплет корму или не засыплет,И если б даже захотел, не могИз этого оцепененья выйти.
Град на Первой Мещанской
Бьют часы на башне,Подымается ветер,Прохожие — в парадные,Хлопают двери,По тротуару бегут босоножки,Дождь за ними гонится,Бьется сердце,Мешает платье,И розы намокли.Град расшибается вдребезги над самой липой.Все жеПонемногу отворяются окна,В серебряной чешуе мостовые,Дети грызут ледяные орехи.
25 июня 1935 года
Хорош ли праздник мой, малиновый иль серый,Но все мне кажется, что розы на окне,И не признательность, а чувство полной мерыБывает в этот день всегда присуще мне.А если я не прав, тогда скажи — на что жеМне тишина травы, и дружба рощ моих,И стрелы птичьих крыл, и плеск ручьев, похожийНа объяснение в любви глухонемых?
«Отнятая у меня, ночами…»
Отнятая у меня, ночамиПлакавшая обо мне, в нестрогомЧерном платье, с детскими плечами,Лучший дар, не возвращенный богом,Заклинаю прошлым, настоящим,Крепче спи, не всхлипывай спросонок,Не следи за мной зрачком косящим,Ангел, олененок, соколенок.Из камней Шумера, из пустыниАравийской, из какого кругаПамяти — в сиянии гордыниГорло мне захлестываешь туго?Я не знаю, где твоя держава,И не знаю, как сложить заклятье,Чтобы снова потерять мне правоНа твое дыханье, руки, платье.
Игнатьевский лес
Последних листьев жар сплошным самосожженьемВосходит на небо, и на пути твоемВесь этот лес живет таким же раздраженьем,Каким последний год и мы с тобой живем.В заплаканных глазах отражена дорога,Как в пойме сумрачной, кусты отражены.Не привередничай, не угрожай, не трогай,Не задевай лесной наволгшей тишины.Ты можешь услыхать дыханье старой жизни:Осклизлые грибы в сырой траве растут,До самых сердцевин их проточили слизни,А кожу все-таки щекочет влажный зуд.Все наше прошлое похоже на угрозу —Смотри, сейчас вернусь, гляди, убью сейчас!А небо ежится и держит клен, как розу, —Пусть жжет еще сильней! — почти у самых глаз.