Цусимы погребальные дымыИз памяти изгладились едва ли.Почти что век всё бередит умыЛегенда о бездарном адмирале,Отдавшем наш Балтийский грозный флотНа истребленье азиату Того.Что знали мы до этого? – Немного.Архив японский новый свет прольётНа давний полюбившийся нам мифО глупости. Вводя эскадру в дело,В кильватер флагман выстроил умелоСвои суда, врага опередив.И правые борта окутал дым,И грянули басы наводки дальней,Но не было заметных попаданий –Ответ же оказался роковым.Напрасны обвинения молвыВ стрельбе неточной. Дело было вот как:Без промаха сработала наводка,Снаряды же не взорвались, увы.Из побеждённых кто об этом знал,Когда, лишенный флота и охраны,Рожественский, злосчастный адмирал,Сдавался в плен? – Хлестала кровь из раны.Кто клевету бы после опроверг,Припомнив запоздалый этот довод?Империя, как взорванный дредноут,Пошла крениться ржавым брюхом вверх.И двинулся беды девятый вал,Сметая государства и народы.Рожественский, конфузный адмирал,Не ты виновник нынешней свободы.Не флагманы, разбитые поврозь,И не раскосый желтолицый ворог –Виной пироксилин – бездымный порохИ русское извечное «авось».1988
Русская словесность
Святой угодник МирликийскийСо свитком в высохшей руке.Исток словесности российскойВ церковном древнем языке.Духовный, греческо-славянский,Его надёжа и оплот,Неповоротливый и вязкий,Как в сотах затвердевший мёд.Не куртуазные баллады,Не серенады струнный звон,А тусклый свет и едкий ладан,И Богу истовый поклон.В неё вложила голос вескийНебес торжественная синь.Язык церковный здесь и светскийНе разводила врозь латынь.Из бывших риз её знамёна.Есть в музыке её речейСуровость Ветхого канонаИ жар оплавленных свечей.Не лёгкость музы, что незримоОпределяет лад стихов,А покаяние и схима,И искупление грехов.Не современные манеры,Газетный шумный разнобой,А правота жестокой веры,Враждебность к ереси любой.1988
Колокол Ллойда
Между реклам, магазинов и бронзовых статуй,Грузных омнибусов и суеты многолюдной,В лондонском Сити, от времени зеленоватый,Колокол Ллойда звонит по погибшему судну.Зрелище это для жителей обыкновенно.В дымное небо антенны уводят, как ванты.Мерно звенит колокольная песня Биг-Бена,Вторят ему погребальные эти куранты.Стало быть, где-то обшивку изранили рифы,Вспыхнул пожар, или волны пробили кингстоны.Жирные чайки кружатся, снижаясь, как грифы.Рокот воды заглушает проклятья и стоны.Кто был виною – хозяин ли, старая пройда,Штурман беспечный, что спит под водой непробудно?В лондонском Сити, у двери всесильного ЛлойдаКолокол медный звонит по погибшему судну.Где ты, моё ленинградское давнее детство?Тоненький Киплинг, затерянный между томами?Тусклая Темза мерцает со мной по соседству,Тауэр тонет в томительно тёмном тумане.Как же я прожил, ни в Бога, ни в чёрта не веря,Вместо молитвы запомнивший с детства «Каховку»?Кто возместит мне утраты мои и потери?Кто мне оплатит печальную эту страховку?Сходство с судами любому заметить нетрудноВ утлом гробу или в детской тугой колыбели.Колокол Ллойда звонит по погибшему судну, –Не по тебе ли, любезнейший, не по тебе ли?В час, когда спим и когда просыпаемся смутно,В час, когда время сжигаем своё безрассудно,В лондонском Сити, практически ежеминутно,Колокол Ллойда звонит по погибшему судну.1988
«Из всех поэтов Кушнера люблю…»
Из всех поэтов Кушнера люблю,Он более других мне интересен,Хотя гитарных не выносит песен,Которые поём мы во хмелю.Мне нравится традиционный стройЕго стихов, гармония неброскихПолутонов, которые поройМилее мне, чем гениальный Бродский.Быть может, переехавший в Москву,Я оттого люблю их, что другиеВо мне не вызывают ностальгииТуманную и вязкую тоску.Из всех поэтов Кушнера люблю,За старенький звонок у старой двери,За то, что с детства он остался веренПлывущему над шпилем кораблю.За то, что не меняет он друзей,Что и живёт он там как раз, где надо –На берегу Таврического сада,Близ дома, где Суворовский музей.И я опять стремлюсь, как пилигрим,Туда, где он колдует над тетрадкой,И кажется не горькою, а сладкойВся жизнь моя, написанная им.1988
Памятник
Я обошёл все континенты света,А город мой всё тот же с давних пор,Там девочка, склонясь у парапета,Рисует мост, решётку и собор.Звенят трамваи, чаек заглушая,Качает отражения вода.А я умру, и «часть меня большая»Не убежит от тлена никуда.Моих стихов недолговечен срок.Бессмертия мне не дали глаголы.Негромкий, незапомнившийся голосСотрут с кассет, предпочитая рок.Прошу другого у грядущих дней,Иная мне нужна Господня милость, –Чтобы одна из песен сохранилась,Став общей, безымянной, не моей.Чтобы в глухой таёжной стороне,У дымного костра или под крышей,Её бы пели, голос мой не слыша,И ничего не зная обо мне.1988
Монолог Моисея
Прегрешенья наши, Господи, прости нам.Пусть никто не обвинит меня в тиранстве.Сорок лет вожу народ я по пустыне,Чтобы вымерли родившиеся в рабстве.Про жестокий им назначенный экзаменЗнают путники бредущие едва ли,Эти женщины с бездонными глазамиИ мужчины, что оковы разбивали.Тот, в ком с детства кровь от страха в жилах стынет,Неспособен жить при равенстве и братстве.Сорок лет вожу народ я по пустыне,Чтобы вымерли родившиеся в рабстве.Вот идут они, словам моим поверя,Позабыв об униженьях и напастях,Но нельзя войти в сияющие двериС синяками от колодок на запястьях.Всё возможно только средствами простыми, –Мы в самих себе не в силах разобраться.Сорок лет вожу народ я по пустыне,Чтобы вымерли родившиеся в рабстве.След причудливый за нами вьётся гибко.Звон бубенчиков и топот караванный.Тем, кто вышел вслед за мною из Египта,Не добраться до Земли Обетованной.Схоронив своих мужей в песке постылом,Плачут вдовы в белом траурном убранстве.Сорок лет вожу народ я по пустыне,Чтобы вымерли родившиеся в рабстве.Треплет ветер их убогую одежду.Солнце гневное восходит на востоке.Я внушаю им покорность и надеждуИ считаю им отпущенные сроки.Бурдюки с водой становятся пустыми.Серый коршун растворяется в пространстве.Сорок лет вожу народ я по пустыне,Чтобы вымерли родившиеся в рабстве.Скоро смерть в свои холодные объятьяИ моё возьмёт измученное тело,Но не должен прежде срока умирать я,Не закончив мне порученное дело.И покуда не скончается последний,Буду я водить народ мой по барханам.В царство светлое войдёт его наследник,Лишь родителя увидев бездыханным.Мне на посох всё труднее опираться.Бог всевидящий, меня не слышишь разве?…Чтобы вымерли родившиеся в рабстве,Чтобы вымерли родившиеся в рабстве!1988
Пётр Первый судит сына Алексея. Картина Николая Ге
Прогрессу мешает духовность.Не ведая истины сей,Умрёт от подушки пуховойЦаревич святой Алексей.В немецком постылом мундире,С родителем встрече не рад,Он на пол глядит в Монплезире,Ступая на чёрный квадрат.Ах, шахматной партии этойНедолог печальный конец!Внизу ожидает карета,И в сторону смотрит отец.Боярин предерзостный ПушкинКазнён за лихие дела.Молчат перелитые в пушкиЧугунные колокола.Волны опьяняющий запахПером описать не берусь.Россия стремится на Запад, –В скиты удаляется Русь.Хмельных капитанов ораваУводит на Балтику флот.Держава уходит направо,Духовность – налево идёт.1989
Падение Рима
Если вправду разрушен РимИ от этого над гороюПахнет ветер солёной кровьюИ багровый клубится дым,Если варвар и вправду смог,Набирая сил понемногу,Апеннинский тугой сапогНатянуть на босую ногу,И дворцовое пьют виноЭти воры с большой дороги,На портянки пустив сукноИмператорской алой тоги,И не врёт этот рыжий галл,Неотвязчивый и лукавый,Поднимая рукою правойЗолочёный чужой бокал(На щеке его – след клейма,Пляшет тело его от зуда.Он оскалил гнилые зубы,И внимает ему корчма),Если рухнули те столбы,Что веками держали своды, –Это значит, что мы, рабы,Дождались наконец свободы.Что не станет нас жечь, как встарь,Ежедневное чувство страха.Каждый будет отныне – царь, –Вот неясно, кто будет пахарь.Это значит – плыви, плотва,Безопасной от щук рекою!Это значит – гуляй, братва, –Начинается средневековье!И задумался пилигрим,На мгновенье забыв о Боге:«Если вправду разрушен Рим,То куда же ведут дороги?»1989
«Покуда солнце длит свой бег…»
Покуда солнце длит свой бег,Распространяя отблеск меди,С соседями из века в векВраждуют ближние соседи.Земли медлительный ковчегПоскрипывает от нагрузки.Эстонцы проклинают русских,Словака презирает чех.Не одолел двадцатый векЛюдей звериную натуру, –Армяне ненавидят турок,С киргизом ссорится узбек.За всё им предъявляют счёт:За облик, с собственным несхожий,За цвет волос, и глаз, и кожи, –Да мало ли, за что ещё!За ежегодный недород,За жизнь, которая убога.И каждый нож вострит, и БогаК себе в сообщники зовёт.И в доме собственном несмелоЯ стороною прохожу,Своё отверженное телоПодставив этому ножу.Я слышу чей-то выкрик злой,Я вижу толп оскал крысиный,И нестерпимо пахнет псинойНад первобытною землёй.1989
Последний летописец
Памяти Натана Эйдельмана
Скончался Натан Эйдельман,Последний российский историк.Пустует промятый диван,Завален бумагами столик.В квартире, где мёртвая тишь,Раскатистый голос не слышен.Вчерашние скрыты афишиПолотнами новых афиш.Скончался Натан Эйдельман,Последний российский историк.Его сочинений томаОтныне немалого стоят.При жизни он не был богат,Теперь же – богат он несметно, –Истории ангельский садЕму остаётся посмертно.Для веком любимых детейГосподняя явлена милость:Эпоха их жизней смениласьЭпохой великих смертей.Скончался Натан Эйдельман,Последний российский историк.В густеющий глядя туман,В своих убеждениях стоек,Твердил он опять и опять,Борясь со скептическим мненьем,Что можно Россию поднятьРеформами и просвещеньем.Свой мерный замедлили бегНад чёрною траурной датойЕго девятнадцатый век,Его беспокойный двадцатый.От бремени горестных путТеперь он на волю отпущен.Его для беседы зовутРылеев, и Пестель, и Пущин.И снова метель в декабре –Предмет изысканий учёных.Пополнив отряд обречённых,Безмолвное стынет каре.Скончался Натан Эйдельман,Последний российский историк,И весь черносотенный станГуляет у праздничных стоек.За что их звериная злостьИ ненависть эта? За то ли,Что сердце его порвалось,Всеобщей не выдержав боли?Что, славу презрев и почёт,России служа безвозмездно,Он, им вопреки, предпочёлЕдинственный способ отъезда?Скончался Натан Эйдельман.Случайно ли это? – Едва ли:Оборван истории план,Стремящийся вверх по спирали.Захлопнулась времени дверь,В полёте застыла минута, –Безвременье, голод и смутаСтрану ожидают теперь.И нам завещает он впредьПознание тайны несложной,Что жить здесь, увы, невозможно,Но можно лишь здесь умереть.1989
Голодай
Евгению Рейну
«Поболтать и выпить не с кем»,А сознаться в этом больно.За Ростральные колонныПрогуляюсь я туда,Где за кладбищем СмоленскимЗеленеет остров Вольный,И становится солёнойНесъедобная вода.На границу топкой сушиПрихожу опять сюда я,Где гниёт пустая пристаньВозле серых валунов,Где витают чьи-то душиНад песками Голодая,И могилу декабристовОтыскал поэт Чернов.Царство сырости и стужи,Чёрно-белые эстампы.В берег бьёт неутомимоГрязноватая волна.Над Маркизовою лужейПроступает контур дамбы,Нас отрезавшей от мира,Как Берлинская стена.Ничего не бережём мыИз того, что есть на свете.Не далось нам счастье в руки,Откровенно говоря.Нас покинувшие жёны,Нас покинувшие дети,Нас покинувшие внукиУлетели за моря.Только ты живёшь бездарноВ неуюте тёмных комнат,На Васильевском унылом,Озираясь, словно тать.Из потомков благодарныхКто тебя сумеет вспомнить?Кто потом твою могилуЗахотел бы отыскать?Что ж в места приходишь эти,Убежав от срочных дел ты,Где за каменною грудой,Не застынув в холода,Уподобясь дымной Лете,Две протоки Невской дельтыВытекают ниоткудаИ впадают в никуда?1990