Чтение онлайн

— Вот, — сказал он, — местное вино.

Мисс Венейблз сделала слабый жест протеста, но администратор уже налил в бокал немного виски, щедро разбавив его водой. Ведущая актриса поблагодарила его за любезность изящным легким поклоном, а потом обвела всех присутствующих умоляющим взглядом.

— С удовольствием сделаю все, что смогу, для всеобщего блага, — сказала она, — но я в полной растерянности, ибо искренне не знаю, что вам рассказать. В моей жизни было не так много приключений, и я не могу вспомнить ничего такого, что заслуживало бы вашего внимания…

Тут один из «юных джентльменов», который тайно восхищался ею издалека, вдруг выпалил:

— Зато я знаю кое-что, что заинтересовало бы нас всех.

— И что же это? — быстро спросил ведущий.

«Юный джентльмен» вспыхнул и с опаской посмотрел на объект своего восхищения. Когда же мисс Венейблз вопросительно посмотрела на него, нахмурив брови, он ответил, слегка запинаясь:

— Это была какая-то шутка… нечто… я не знаю, что это было… это произошло на спектакле «Ее милость прачка», как раз перед тем, как я присоединился к труппе. Кто-то взял со всех участников слово хранить тайну, поэтому никто не захотел рассказать мне, почему все они называли мисс Венейблз «реквизитом Коггинза».

Услышав это, девушка весело рассмеялась:

— О, это сделала я. Знаете, история вышла презабавная. Сама я ничего не имела против, но в ней был замешан еще один человек — бедняга Коггинз. Отличный парень, он так близко принимал к сердцу постоянные насмешки труппы, что даже хотел уволиться. Я знала, что у него жена и дети, и он бы не ушел с хорошей работы, если бы не был сильно задет. Вот почему я взяла со всех обещание не рассказывать, откуда взялось это прозвище. Но я-то словом не связана и поэтому, если хотите, расскажу вам эту историю. К тому же все это произошло так давно, и Коггинз теперь — процветающий строитель в Мидлендс.

— Расскажите, расскажите! — воскликнули все, почувствовав прилив любопытства. И ведущая актриса начала рассказ.

Реквизит Коггинза

— К моменту участия в пьесе «Ее милость прачка» я совсем еще недавно вышла на сцену в первый раз и играла множество маленьких ролей из одной-двух реплик. Иногда я играла роль без слов, а иногда были слова без роли.

— Vox et praeterea nihil,[177] — пробормотал еще один молодой человек, который учился в средней школе.

— Одна из тех ролей, что со словами, была ролью королевы, которая лежала в кровати в комнате рядом с салоном, представленным на сцене. Край кровати было немного видно, и я должна была высунуть руку с письмом и произнести две фразы. Моя служанка брала письмо, дверь закрывалась — и это всё. Конечно, мне не нужно было одеваться для этой роли, разве что я надевала маленький шелковый жакетик с кружевами и один рукав, якобы от ночной сорочки, поэтому обычно я выходила из кулисы прямо перед своей репликой и забиралась на кровать. Потом приходил реквизитор с покрывалом, расшитым королевскими гербами, набрасывал его на меня и подтыкал край со стороны публики. Обычно эту работу поручали Коггинзу, а так как у него было много работы — пьеса предусматривала большое количество реквизита, — он добирался до меня только в самый последний момент, делал свое дело и убегал до того, как откроется дверь и войдет служанка. Коггинз был отличным парнем — серьезным, вежливым, пунктуальным и рассудительным, да к тому же невозмутимым, как скала. На сцене царила тишина, и то, что выглядело моей спальней, оставалось почти в полной темноте. Зрители должны были видеть за ярко освещенным салоном эту погруженную в тень комнату, видеть, как из-за балдахина кровати появляется белая рука с письмом, и слышать сонный голос, какой бывает у только что пробудившегося человека. Не было возможности поговорить, да и нужды в этом не было: Коггинз хорошо знал свое дело, а ассистент режиссера и его помощники настаивали на полной тишине. После нескольких спектаклей, когда я поняла, насколько внимательно Коггинз относится к работе, я пожелала ему спокойной ночи, когда проходила мимо него у служебного входа, и дала ему шиллинг. Он, казалось, немного удивился, но приподнял шляпу c безукоризненной вежливостью. С тех пор мы всегда здоровались друг с другом, каждый по-своему, и он иногда получал шиллинг, который всегда принимал с некоторым удивлением. В других эпизодах своей вечерней работы я часто сталкивалась, или, точнее, «соприкасалась» с Коггинзом, но он никогда не проявлял такую же деликатность и приветливость, как тогда, подтыкая одеяло в спектакле «Ее милость прачка». Эта пьеса, как вы знаете, долго не сходила с подмосток Лондона, а потом ее весь сезон играла первая труппа. Конечно, администратор взял с собой всех необходимых людей из тех, кто работал в Лондоне, и среди них оказался безупречный, невозмутимый Коггинз.

Проработав месяц в самых разных условиях, мы все так хорошо выучили свои реплики, что умели очень точно рассчитывать время и часто являлись на места в последний момент перед своей репликой. Моя собственная роль была для этого особенно удобной, и, боюсь, я начала слишком точно отсчитывать нужный момент — я ложилась на свое место за секунду или две до того, как появлялся Коггинз с королевским покрывалом.

Наконец, однажды во время спектакля в театре Лидса «Гранд» — вы знаете, какой это огромный театр и как там трудно попасть на нужный этаж, — я переступила границу безопасности. Я болтала в гримерке с Берди Сквирс, когда по коридору промчался посыльный с криками: «Мисс Венейблз, мисс Венейблз. Вы опаздываете! Поторопитесь, иначе возникнет пауза!» Я бросилась к двери, помчалась по коридору и оказалась за кулисами как раз вовремя, чтобы встретиться с невозмутимым Коггинзом, но на этот раз его невозмутимость куда-то подевалась. Как обычно, у него через руку было перекинуто покрывало, но другой рукой он яростно жестикулировал.

«Сюда! — кричал он шепотом группе других рабочих сцены. — Кто, черт подери, взял мой реквизит?!»

«Твой реквизит? — переспросили они. — Дьявол! Ты шутишь. Разве он не у тебя на руке?»

«Это? С ним все в порядке, — ответил он. — Я имею в виду не покрывало. Мне нужно то, что я им должен накрыть».

«Ну, так разве ж там нет кровати? Не теряй голову и не дури!»

Больше я ничего не слышала, так как проскользнула мимо и забралась на кровать. Коггинз, очевидно, решил, что нельзя пренебрегать этой частью его обязанностей. Он отвечал не за фигуру на кровати, а только за покрывало, и вот покрывало-то следовало положить на место. Изумление на его лице, когда он обнаружил, что покрывало не лежит так ровно, как во время первой попытки, меня позабавило. Я услышала, как он бормочет себе под нос: «Это такая шутка, да? Вот так взять и положить реквизит обратно. Ну, я с ними поговорю, когда закончится акт!»

Коггинз был крепким парнем, и я слышала, что раньше он профессионально занимался боксом, поэтому мне захотелось самой увидеть последствия его огорчения. Наверное, это было несколько жестоко с моей стороны, но я и сама была огорчена. Я была новичком на сцене и до сих пор испытывала некий интерес к Коггинзу. Мне виделось нечто романтичное в его нежной, ежевечерней преданности своей работе, центральной фигурой которой была я. Он был выходцем из народа, а я — из высшего общества, но он был мужчиной, а я — женщиной, а преданность мужчины всегда нравится женщине. Я часто принимала близко к сердцу романтичный смысл высказывания Клода Мелнотта в ответе Полины[178] ее воздыхателю: «Вот что королева Наварры ответила бедному Трубадуру: «Покажите мне того оракула, который может сказать народам, что я красива»».

Но тут до меня начало доходить, что Коггинз, мой друг и скромный почитатель, вовсе мной не интересуется. Моя роль в пьесе завершалась до окончания сцены, и поэтому, когда двери закрывались, я покинула свое место, однако не ушла к себе в гримерку, как обычно, а подождала, чтобы посмотреть, что будет делать Коггинз. Как правило, он приходил и забирал покрывало, так оказалось и теперь; и тут на его лице снова появилось выражение раздраженного удивления, когда он обнаружил, что покрывало ровно лежит на кровати. Бедный малый пробормотал: «Значит, они опять украли реквизит? Ну, сейчас я с ними разберусь…»

Когда он забрал королевское покрывало, пришли двое других рабочих, чтобы, как обычно, поднять и унести кровать, ведь королевская спальня больше не участвовала в пьесе. Так как до конца пьесы делать было больше нечего, я пошла к двери на сцену под тем предлогом, чтобы спросить, нет ли для меня писем, но на самом деле потому, что там обычно собирались рабочие, когда не были заняты на сцене, и именно там я ожидала развязку. Несколько плотников и реквизиторов курили у служебного входа, и вскоре к ним подошел Коггинз с угрожающим, воинственным видом.

«Послушайте, парни, — начал он, — я кое о чем хочу у вас спросить и намерен получить ответ прямо сейчас! Кто из вас надо мной подшутил?!»

«Ты о чем это? — ответил один из рабочих не менее агрессивно. Он был из местных и выглядел драчуном. — В чем ты нас обвиняешь?»

Коггинз, понимая, что с противником следует считаться, отвечал так спокойно, как только мог: «Я хочу знать, кто шутит шутки с моим реквизитом!»

«С каким реквизитом, Коггинз?» — спросил один из его дружков.