Чтение онлайн

Я не мог вынести подобного; чересчур унизительно было сравнение нашего Искусства с трюками кур, обезьян и собак, будто мы все равны. Но у всех говоривших были такие добрые намерения, что я решил исполнить для них комическую песенку и спел «Ты там, Мориарти!»[185], насколько хватило способностей. С точки зрения актерского мастерства это был успех, хотя песенка прославляла полицейских и была, как я понял, когда уже начал ее петь, совершенно неподходящей к событию. Добрые ирландцы оказались великолепными слушателями, и, начав их развлекать, я почувствовал, что могу всецело им довериться, поэтому продолжал и старался изо всех сил. Но до чего же ужасно сперва было стоять там, смотреть на мертвеца в гробу и видеть вдову с опухшими от слез глазами, распятие, цветы и поминальные свечи. И это перед ними я пытался ломать комедию! Это было самое ужасное, что я испытал в жизни и испытаю когда-либо впредь. Сначала я чувствовал себя извергом, хамом, негодяем и зубоскалом одновременно. Фактически могу сказать, что в именно в тот ужасный момент я понял, что значит быть трагиком! И, лишь увидев, как вдова медленно отняла от лица передник, а ее несчастные, измученные глаза ярче блестят сквозь слезы, я начал понимать, насколько благотворна цель поминок. Под конец я продекламировал им «Шеймуса О’Брайена»[186], и веселье разгорелось, как лесной пожар.

Так мы встретили рассвет. Когда серый свет просочился в узкие окна и открытую дверь, а догорающие свечи стали выглядеть жалко, мужчины уже клевали носом, а многие девушки крепко спали в их объятиях, положив головы на плечи кавалеров, обтянутые ворсистой байкой, и приоткрыв во сне алые губы. Я тоже ужасно устал к тому моменту, когда вышел из дома и отправился обратно в Феней на повозке с сеном, запряженной осликом, но я чувствовал, что мои усилия не пропали даром: большая компания друзей — а теперь они стали мне настоящими друзьями — отправилась провожать меня до проселочной дороги. Бедная вдова с благодарностью смотрела мне вслед и махала рукой из открытой двери, освещенная первыми розовыми лучами восходящего солнца, сулящими проблеск надежды.

Когда стихли аплодисменты, администратор встал и произнес:

— Дамы и господа, прежде чем мы продолжим, я хочу увидеть одну вещь: как два моих добрых друга пожмут друг другу руки. Два очень хороших человека, два лидера и представителя великих направлений в искусстве, которое всем нам дорого и представлять которое — наше призвание: трагедии и комедии. Я не считаю это таким уж необходимым, так как в тесном сотрудничестве, обусловленном нашей работой, мы можем безжалостно поддразнивать друг друга. Но здесь присутствуют несколько посторонних людей, вот эти джентльмены, — тут он указал на железнодорожников, — и они наши гости. Мне бы не хотелось, чтобы они подумали, будто осыпание друг друга пассажами, полными иронии и сатиры, которое только что имело место между двумя опытными представителями трагедии и комедии, нарушает их добрую дружбу.

Оба упомянутых актера признали справедливость его слов, встали и протянули друг другу руки.

— Остряк, старина, пью за твое доброе здоровье и твою семью, и пусть они будут здоровы и благоденствуют, — произнес трагик.

— Кости, мой старый приятель, — ответил комик, — пью за гвоздь в твоем гробу и за отсутствие волос на твоей голове. Когда я смотрю на твои гиацинтовые локоны и вижу силу и симметрию той формы, которой так гордятся все твои товарищи, я думаю, что это равноценно проявлению чувств, самому далекому от недоброжелательства.

И эти двое, которые на самом деле были старыми и испытанными друзьями, хотя и непрерывно сражались друг с другом, сердечно пожали друг другу руки. Администратор понял, что инцидент исчерпан.

— Следующий! — произнес он, указывая на суфлера рукой, которая не держала кружку горячего грога, и тот начал:

— Наверное, я должен рассказать о моем личном опыте, который связан с театром. Жаль, что мои возможности так ограничены; если бы я мог рассказать о приключениях моей юности во время наводнений и на полях сражений, «я бы мог поведать такую повесть», от которой вас «обдало бы стужей, и каждый волос встал стоймя, как иглы на взъяренном дикобразе»[187].

— Кстати, насчет наводнений: о каком это наводнении вы говорили с Остряком недавно ночью? Кажется, эта тема вас обоих очень заинтересовала, — произнес «благородный отец».

— Ах, это, — ответил суфлер, усмехнувшись. — Занятный случай, но его нельзя назвать историей в полной мере. Кроме того, хотя я был там, все, что произошло, не касалось меня лично. Мистер Хаппл тоже был там, и он может рассказать больше: я знал лишь о том, как выбирались из наводнения и что сказал дирижер, а он слышал признания.

— Сейчас не об этом, — возразил ведущий. — Потом мы до него дойдем.

— Да-да, расскажите о вашей роли.

Это предложение внес администратор, поэтому суфлер воспринял его как приказ или по крайней мере как указание режиссера.

— Мистер Бенвиль Нонплассер, любое ваше пожелание должно быть выполнено, — ответил он, низко поклонившись.

Мик-Дьявол

— Это произошло в восьмидесятых годах. Я тогда работал в Америке, в «Виндзорской театральной компании». Между прочем, был вторым ведущим актером, но — увы, времена меняются! Итак, мы съездили на север, на восток и на запад, и как раз начиналась последняя четверть восьмимесячного турне, когда труппа прибыла в Новый Орлеан. В тот год выдалась необычно сухая осень, и уровень воды в реках упал до такого уровня, какого не видали уже много лет. Земля вся спеклась и потрескалась, деревья сгубил суховей, а трава и подлесок стояли бурые, как папоротник в декабре. Воды` в Миссисипи осталось так мало, что под набережными стали видны трубы, а бурлящие водовороты под ними выглядели густыми, как гороховый суп. Мы договорились играть три недели, до, во время и после Марди Гра[188], а поскольку вот уже два месяца давали разовые выездные спектакли, все рады были передохнуть на одном месте. Никто не может представить себе, пока не попробует сам, как это утомительно — менять место жительства каждый день, да пусть даже через день. Иногда это все так изматывает, что просыпаешься утром и не понимаешь, где находишься, даже если накануне вечером не работал на сцене вместе с остальными.

Прямо перед Марди Гра погода изменилась. На два дня установилась душная, влажная жара, и это было самое ужасное из всего, что я испытал. Сухим было остаться решительно невозможно, и я каждый вечер боялся, что у актеров потечет грим. Просто чудо, как не отклеивались усы, а что касается молодого красивого румянца на девичьих щеках — ну, «божество намерения наши довершает, хотя бы ум наметил и не так»[189]. Затем полил дождь. Боже мой, что это был за дождь, в смысле его количества и качества! Казалось, небо заполнили ангелы, которые лили воду из ведер. Земля была такой твердой, что сначала дождь не впитывался в нее, а стекал ручьями и реками. Вы знаете, что за город Новый Орлеан. Его верхушка чуть возвышается над водой, пока уровень реки низкий, но, когда Миссисипи поднимается, сточные трубы переполняются, река выходит из берегов и заливает город. Мы ничего не имели против дождя — хотя он портил наше выступление на улицах, зато охлаждал воздух, а это уже много значило.

Я нигде не видел более уродливых улиц, чем в Новом Орлеане. Теоретически это восхитительный город, и если бы я привел одни голые факты, то ввел бы вас в заблуждение. Например, что бы вы подумали об улицах, по обеим сторонам которых текут потоки воды, и вы постоянно слышите их журчание, когда идете по ним? Звучит мило, правда? Но ведь весь город — это глина, и вода от нее мутная; ручьи, текущие вдоль улиц, полны грязи, в которой лениво вращаются разнообразные отбросы. Стоит копнуть на фут на любой улице, и найдете воду; вот почему газовые трубы проложены по воздуху, а покойников хоронят выше земли в оштукатуренных склепах, похожих на хлебопекарные печи.

Итак, дождь все шел, и Миссисипи все поднималась, пока не дошла до уровня выше набережных, и мы начали гадать, когда город затопит. Однажды, увидав, как основания берегов начинают прогибаться, я обрадовался, что этой ночью мы покинем Новый Орлеан. Мы направлялись в Мемфис, и наш поезд должен был отправиться по расписанию в час ночи. У входа я встретил участкового инженера, который шагал взад и вперед, немилосердно жуя сигару, и мы с ним разговорились. Я видел, что инспектор встревожен, и спросил его, чем именно. Он рассказал мне по секрету — «между нами», как он выразился, — что на том участке долины, по которому мы должны были проезжать, случился подмыв полотна, и поэтому нам придется ехать в объезд. Естественно, поскольку и я должен был ехать с ними, я тоже забеспокоился и стал расспрашивать, инспектора, делая вид, будто совсем не боюсь. Он клюнул и объяснил мне, в чем проблема.

«Видите ли, я опасаюсь за участок Байу-Пьер. Там есть болотистый промежуток шириной в пару миль, через который переброшен мост на рамных опорах, и вам предстоит по нему проехать. Эти опоры беспокоят меня и в лучшие времена, потому что почва там настолько ненадежная, что в любой момент может что-то случиться. Но теперь, после двух недель дождей, когда Миссисипи поднялась выше набережных и разлилась по полям, это проклятое место будет похоже на морской лиман. Мост не предназначен для такой погоды, и вода наверняка его затопит, а состав, идущий по нему, будет подвергаться большому риску. Непонятно, на месте ли сам мост, и если какая-то его часть исчезла, смытая водой, или разрушена, тогда только Всевышний спасет поезд! Больше ничего не могу сказать, потому что все его пассажиры погибнут, как крысы в ловушке!»