Чтение онлайн

— Нельзя отрицать, это случилось давно, но я помню все так ясно, будто это было вчера! Я осталась одна в номере-люкс у Хильды. Он находился в «Аннексе», там все апартаменты выходят в коридор и запираются на обычный американский замок. Хильда пела в «Фиделио»[202] и забрала служанок с собой. Я осталась дома, потому что мне «было не по себе», как выражаются американцы, и я не принимала участия в «Роковом наследстве» — спектакле, который наша труппа давала в тот вечер в «Маквикерсе». Я лежала в удобном кресле и дремала, когда услышала, как в замке повернулся ключ. Я не оглянулась, так как каждый номер обслуживал отдельный официант, и подумала, что он пришел, чтобы узнать, не хочу ли я выпить кофе, как делал обычно примерно в это же время, когда мы бывали дома. Однако официант не заговорил со мной, как делал всегда, поэтому я сонно позвала: «Фриц!»

Ответа не было.

«Думаю, Фриц, — сказала я, — сегодня я бы выпила вместо кофе чашечку чаю».

Он по-прежнему не отвечал, поэтому я оглянулась и увидела, что это действительно официант, но мне он не знаком.

«О, — сказала я, — я думала, это Фриц. Где он?»

«Он ушел, мадам! — с безукоризненной вежливостью ответил мужчина. — Сегодня вечером у него выходной, но я его заменяю».

«Тогда, — сказала я, — будьте любезны принести мне чаю, и поскорее. У меня болит голова, и чай мне может помочь».

Сказав это, я снова откинулась в своем кресле.

Прошло несколько секунд, однако я не слышала, чтобы официант выходил, поэтому оглянулась и сказала: «Прошу вас, поторопитесь», — его медлительность меня раздражала. Он вновь не пошевелился, а все стоял там и в упор смотрел на меня. Я немного испугалась, потому что мне показалось, что у этого мужчины дикий взгляд, как у человека, загнанного в угол или отчаявшегося. В комнате Хильды послышался шорох — это делали свою работу горничные. Я быстро встала и пошла к двери, намереваясь выйти к ним и попросить прислать кого-нибудь вместо этого нового официанта, который к тому моменту начал казаться мне безумным. Однако едва я взялась за ручку двери, как тонкий, пронзительный, тихий голос за моей спиной яростно произнес: «Стойте!»

Я обернулась и посмотрела прямо в дуло револьвера, направленного мне в голову. На секунду меня буквально парализовало, и я не могла закричать, а затем поняла, что единственный способ справиться с сумасшедшим — это оставаться спокойной и хладнокровной. Позвольте мне вам сказать, тем не менее, что быть спокойной и хладнокровной при определенных обстоятельствах совсем нелегко. Тогда я бы отдала свое годовое жалованье, чтобы иметь возможность быть взволнованной и возбужденной.

Голос раздался снова: «Садитесь туда!»

Официант указал рукой на табурет возле пианино. Я подчинилась, и тогда он сказал: «Я вас знаю: вы — актриса, «поющая субретка»! Пойте!»

В столь неприятный момент было некоторым утешением узнать, что мои профессиональные способности получили признание, пусть даже у психа. Когда я посмотрела на него, желая узнать, что я должна петь, то увидела, что глаза мужчины зверски вращаются. Я решила, что лучше не задавать вопросов, поэтому сразу же запела замечательную песенку «Поцелуй Джорджа не похож на поцелуй папочки», которую я прославила в комедии-фарсе «С Запада». По-видимому, сначала песня ему не понравилась. Некоторые из вас ее, возможно, слышали — конечно, в ранней молодости. — Тут рассказчица с упреком взглянула на трагика. — Сначала в ней звучит удивление, а потом голос поднимается все выше с каждым куплетом. Это песня, которая требует актерской игры, и в те дни я заканчивала припев на высокой ноте, как бы выражающей внезапное удивление, будто тебя вдруг ущипнули. «Интер-оушн» назвал это «воплем мисс Пескод». Парни на галерке обычно подхватывали песню, и последние куплеты зрители всегда подпевали хором.

Очевидно, мой приятель-псих не слышал этой песни, хотя я целый месяц пела ее в Чикаго три раза в неделю, поэтому я догадалась, что, раз он знает, что я актриса, он, наверное, видел меня в каком-то другом городе. Тем не менее официант проникся духом песни, и, когда услышал конец первого куплета, его лицо расслабилось, и он воскликнул: «Здорово! Здорово!» С этого момента он заставлял меня исполнять припев к каждому куплету по нескольку раз и сам подпевал мне. Казалось, он доволен моим послушанием, потому что, хоть и по-прежнему держал в руке револьвер, но в меня больше не целился.

Посреди одного из куплетов дверь спальни чуть приоткрылась — так тихо, что я этого не заметила. Мне следовало понять, что горничные явно меня слушали. Это был мой шанс, и я повелительно и резко крикнула: «Войдите!»

Дверь тут же захлопнулась — так быстро, что на этот раз громко хлопнула; в ту же секунду дуло револьвера поднялось и уставилось на меня.

«Тихо! — раздался яростный шепот. — Это угощение — для меня одного. Тот, с кем я его разделю, умрет!»

Я попыталась продолжить петь, но внезапно меня охватил такой ужас, что я вынуждена была приложить руки ко лбу, чтобы только прийти в себя. В это момент я услышала, как щелкнул замок входной двери — очевидно, горничные ушли.

Я посмотрела на официанта. Он ухмылялся со злобным восторгом. Совсем обессилев, я опустилась на пол, и тогда псих произнес, вращая глазами: «Для меня одного! И немедленно! Весь этот завораживающий музыкальный восторг от голоса мастера сцены! — Он наставил на меня револьвер. — Вставай, «поющая субретка»! Пой! Пой для меня! Пой ради спасения своей жизни!»

Поразительно, как правильно использованный револьвер способен вдохнуть новые силы! Знаю только, что, когда у меня будет мой собственный театр, я подарю такой ассистенту режиссера. Это будет быстрая и чудесная помощь!

— Правильно! Правильно! — с энтузиазмом одобрил рассказчицу ассистент режиссера. Она же улыбнулась и продолжала:

— Итак, я быстро встала и продолжила петь песню с того места, где остановилась. Нельзя было шутить при данных обстоятельствах. Я пела так хорошо, как только могла, а псих подхватывал припев с радостным пылом, которого я не понимала. Мне очень хотелось впиться в него ногтями!

Когда он пропел хором со мной всю песню дважды, я начала уставать. Для меня это была не шутка, и если бы дикая игра не казалась мне вопросом жизни или смерти, я бы не могла продолжать. Когда я запротестовала, официант нахмурился, и его рука с револьвером поднялась. Несколько секунд подумав, он сказал: «Можешь пять минут отдохнуть от пения, но продолжай играть».

Я подчинилась и, подумав, что какая-нибудь веселая мелодия успокоит официанта, заиграла шотландский рил[203]. Выбор оказался удачным, потому что он начал щелкать пальцами и топать ногами, отбивая ритм. Все это время мой мозг лихорадочно работал, и у меня мелькнула мысль, что я бы могла при помощи музыки заставить этого типа двигаться так, как я хочу, а то и придумать какой-нибудь способ избавиться от него. Эта мысль внушила мне такую надежду, что почти полностью овладела мной, и я начала смеяться. Но как только мои пальцы остановились, рука с револьвером вновь поднялась и раздался повелительный шепот: «Играй, иначе тебе конец!»

Природа — это природа, а необходимость — это необходимость, и полагаю, что истерика — это результат борьбы между ними. Во всяком случае, я продолжала играть рил и при этом все время хохотала, вращаясь на табуретке. Вскоре меня прервал новый приказ: «Время!»

Я оглянулась; дуло револьвера смотрело на меня.

«Пять минут прошло, «поющая субретка», делай свою работу! Следуй своему призванию! Упражняйся в своем искусстве! Пой!»

«Что мне петь?» — в отчаянии спросила я, и он ответил с сардонической улыбкой на лице: «Пой опять ту же песню. У тебя будет время придумать что-то другое, пока будешь ее петь!»