Чтение онлайн

Те, кто знает об этом случае, вспомнят, каким красивым, хорошо сложенным, щеголеватым мужчиной был Мортимер. На мой взгляд, он был самым красивым из всех виденных мною мужчин.

Тут раздался низкий, ворчливый голос трагика: «Громкое заявление!», однако Хемпич, казалось, его не услышал, а продолжал:

— Конечно, я тогда был всего лишь мальчиком и еще никого из вас, джентльмены, не видал — ни вас, мистер Уэлсли Доверкорт, сэр, доброго вам здравия, ни остальных. Не нужно вам объяснять, дамы, как хорошо обрисовывает костюм Арлекина красивую, стройную фигуру. Неудивительно, что в наше время суфражисток[215] женщины хотят быть и Арлекинами, и Коломбинами[216]. Хотя, надеюсь, они не сделают роль Коломбины мужской!

Мортимер был самым ловким парнем из всех, кто прыгал из люка. Он был так уверен в себе, что велел класть дополнительный груз, чтобы, когда падает противовес, он мог взлететь на пять или шесть футов выше всех прочих. Более того, обычно он поджимал в воздухе ноги — как лягушка, когда плывет, — и от этого его прыжок казался еще более высоким.

Я думаю, все девушки были влюблены в него, так как они обычно выстраивались за кулисами, когда наступал момент его выхода. Это не имело бы большого значения, так как девушки всегда влюбляются то в одного, то в другого, но тут возникли неприятности, как всегда, когда в деле замешаны замужние женщины. Было несколько женщин, которые, к их стыду, всегда преследовали Мортимера, несмотря на то что имели собственных мужей. Это было довольно опасно и трудно вынести мужчине, который хочет считаться порядочным. Но настоящее испытание — и настоящие неприятности — настигло молодую жену моего собственного наставника, а она была слишком красива, чтобы перед ней мог устоять мужчина из плоти и крови. Она начала выступать в пантомиме в предыдущем сезоне как танцовщица — и так высоко поднимала ноги! Она делала это лучше, чем девушки на целый фут выше нее ростом, потому что была крохотной и очень хорошенькой: с золотыми волосами, голубыми глазами и стройной мальчишеской фигуркой, не считая… в общем, ее никак нельзя было принять за мальчишку. Джек Холидей влюбился в нее без памяти, и, когда он ей об этом сообщил, а рядом не оказалось молодого ухажера с большим количеством денег, она вышла за него. Это был брак по расчету, как вы, дамы, это называете, но вскоре молодожены очень хорошо поладили, и мы все думали, что старик — а Джек по возрасту годился жене в отцы, и даже осталось бы еще несколько лет в запасе, — начинает ей нравиться. Летом, когда театр закрывался, он увозил ее на остров Мэн, а когда они вернулись, Холидей ни от кого не скрывал, что провел там самое счастливое время в своей жизни. Жена его тоже выглядела вполне счастливой и нежно относилась к супругу, так что мы все начали думать, что этот брак по крайней мере нельзя назвать несчастным.

Однако все начало меняться на следующий год, когда начались репетиции пантомимы. Старина Джек стал выглядеть несчастным, потерял интерес к своей работе. Лу — так звали миссис Холидей — теперь не слишком его жаловала и часто выходила из себя, когда он бывал рядом. Никто ничего об этом не говорил нам, мужчинам, но замужние женщины улыбались, кивали и шептались, что на это есть причины. Однажды на сцене, когда начиналась репетиция арлекинады[217], кто-то заметил, что миссис Холидей, возможно, не будет танцевать в этом году, и все присутствующие заулыбались, будто знали какой-то секрет. Затем миссис Джек вдруг вскачила и устроила скандал, требуя, чтобы зеваки занимались своим делом и прекратили распространять лживые слухи, и тому подобное, как обычно вы, дамы, любите выражать свои чувства, когда у вас на затылке волосы встают дыбом. Остальные пытались ее успокоить, как могли, и в итоге она ушла домой.

Вскоре после этого Лу и Генри Мортимер после репетиции ушли вместе, и он сказал, что доведет ее до дома. Она не возражала — я вам уже говорил, что он был очень красивым мужчиной.

Ну, с того времени она не отрывала от него глаз во время всех репетиций, до той самой ночи последней репетиции, которая, разумеется, проходила в костюмах, пантомимы «Все и Всё».

Джек Холидей, казалось, не замечал происходящего, как это обычно бывает. Правда, он был все время занят собственной работой, потому что, можете мне поверить, у главного машиниста сцены нет свободной минутки на первой репетиции пантомимы в костюмах. И, конечно, никто из труппы не произнес ни одного слова и не бросил ни одного взгляда, который бы привлек его внимание к происходящему. Мужчины и женщины — странные существа. Они будут слепыми и глухими, когда приближается опасность, и только после того, как скандал уже невозможно замять, начнут говорить — как раз в то время, когда им следовало бы помолчать.

Я видел все, что происходит, но ничего не понимал. Мне самому нравился Мортимер, я им восхищался — так же как и миссис Холидей — и считал очень славным парнем. Понимаете, я был всего лишь мальчишкой, к тому же учеником Холидея, поэтому старался избегать любых неприятностей, даже если видел их приближение. Только потом, вспоминая всю эту историю, я начал понимать. Вот почему вы все теперь, надеюсь, осознаете: то, что я вам рассказываю, — результат увиденного и услышанного мною лично, а также того, о чем мне рассказывали после; все это я после долгих размышлений сопоставил и сделал выводы.

Итак, пантомима шла уже около трех недель, когда однажды в субботу, в перерыве между спектаклями, я услышал разговор двух актрис труппы. Они обе были из числа дублерш, которые умели петь и танцевать и должны были всегда быть наготове. Не думаю, чтобы кто-то из них был хорошей актрисой — обе слишком часто ходили на ужин с шампанским вместе с молодыми людьми, швырявшими деньги на ветер. Но это не имеет отношения к делу, не считая того, что девицы эти, естественно, завидовали замужним женщинам — они сами стремились выйти замуж — и тем, которые жили правильнее, чем они. Женщины такого сорта любят видеть падение порядочной женщины, ведь это ставит ту почти на одну доску с ними самими. Совсем плохие, окончательно опустившиеся девицы попытаются спасти порядочную девушку, чтобы она не пошла по их дорожке. Я хочу сказать: если они еще молоды, так как дурная женщина, которые давно уже опустилась, совершенно невыносима. Эти готовы столкнуть вниз любого, если получат от этого какую-то выгоду.

Не в обиду вам, леди, будет сказано, эти две девушки радовались по поводу миссис Холидей и неприятностей, которые она навлекла на Мортимера. Они не видели, что я сижу на сценическом боксе за декорациями к пантомиме, которые приготовили к вечернему представлению. Они обе были влюблены в Мортимера, а он и не глядел на них, поэтому они злорадно мяукали, как кошки на крыше. И вот одна говорит: «Старик-то совсем слепой, раз ничего не желает видеть».

«Не будь так уверена, — отвечает другая. — Он не собирается рисковать. Это ты, должно быть, слепая, Кисси, — таково было имя ее подруги — по крайней мере, на афишах, Кисси Монпелье. — Разве он сам не отводит ее домой после спектакля каждый вечер? Тебе это следует знать, ведь и ты стоишь в коридоре в ожидании своего парня, пока он не вернется из клуба».

«И что с того, чертова ты старуха? — говорит Кисси, которая всегда и всем грубила. — Разве ты не знаешь, что все имеет две стороны? Так вот, старик смотрит только на одну сторону!»

Потом девицы принялись хихикать и шептаться, после чего одна из них говорит: «Так он думает, что-то может случиться только после того, как работа закончится?»

«Наверное, да, — отвечает вторая. — Они оба знают, что старик должен спуститься задолго до того, как поднимут занавес, но она не придет, пока танец «Видение Венеры» не станцуют до половины, а он — до конца арлекинады!»

Тут я ушел — не хотел больше слушать эти разговоры.

Всю неделю все шло своим чередом. Бедняга Холидей плохо выглядел: он был встревожен и постоянно выходил из себя. Я-то это знаю наверняка, потому что его тревожила работа. Он всегда работал много, а сезон пантомимы был для него сплошным кошмаром. Казалось, Джек ни о чем не думает, кроме своей работы. Я тогда считал, что те две болтливых девчонки именно так придумали свою клеветническую историю; ведь, в конце концов, какой бы лживой ни была клевета, она должна иметь какое-то начало. Что-то такое, что выглядит правдоподобно, если его и нет в самом деле! Но как бы старина Джек ни был занят, он всегда находил время проводить жену до дома.

По мере того как неделя шла к концу, мой наставник становился все бледнее, и я уже начал думать, что он чем-то болен. Обычно Джек оставался в театре между представлениями в субботу, то есть не уходил домой, а пил чай и ужинал в кофейне возле театра, чтобы быть рядом, если произойдет заминка во время подготовки к вечернему спектаклю. В ту субботу он ушел, как обычно, когда ставили декорации первой сцены и рабочие готовили наборы для остальных сцен. Где-то в это же время вспыхнула ссора — обычно так бывало по субботам, — и я пошел сообщить об этом Джеку. Когда я пришел в кофейню, то не застал его там и подумал, что лучше о нем не спрашивать, а сделать вид, что я ничего не заметил. Вот почему я вернулся в театр и услышал, что, как обычно, все само собой уладилось, и поссорившиеся парни отправились вместе выпить. Я собрал оставшихся, и мы закончили работу как раз вовремя, чтобы все успели выпить чаю, и я тоже. Именно тогда я начал чувствовать ответственность за свою работу, поэтому не задержался надолго за едой, а вернулся еще раз проверить, все ли в порядке, особенно люк, потому что именно о нем Джек Холидей особенно заботился. Наставник мог не заметить недочета где-то еще, но если дело касалось люка, то его следовало проверить. Он всегда говорил нам, что это не обычная работа, но вопрос жизни и смерти.

Я как раз закончил свою инспекцию, когда увидел старика Джека, идущего со стороны коридора. В тот час вокруг не было ни души, и на сцене было темно. И все же, несмотря на темноту, я видел, что старик смертельно бледен. Я не заговорил с ним, потому что был далеко; к тому же Джек очень тихо шел за кулисами, вот я и подумал, что он, наверное, не хочет, чтобы кто-нибудь заметил, что он отлучался. Одним словом, я решил, что лучше не мешать старику, вернулся и выпил еще чашку чаю.

В тот день я ушел немного раньше остальных рабочих, которым не о чем было заботиться, кроме того, чтобы быть на своих местах, когда прозвучит свисток Холидея, и пошел доложиться своему наставнику, который сидел в маленькой стеклянной будке в дальнем конце столярного цеха. Склонившись над верстаком, Джек что-то затачивал, да так сосредоточенно, что не слышал меня, поэтому я ушел. Уверяю вас, дамы и господа, с точки зрения ученика неразумно слишком навязываться учителю, когда он занят своим личным делом!