на главную

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Избранные произведения. Том 1
на обложку

Городецкий Сергей Митрофанович
Шрифт:

8. Хозяйка

Хозяйка убивается, Устала от хлопот. Покоя добивается, Поклоны земно бьет. «Пошли, Господь, хорошую, Красивую собой, Тяжелою я ношею Придавлена Тобой. Двух девушек гуляющих Держала для гостей, Хозяйству помогающих, Питающих детей. Давала стол и горницу За семьдесят рублей. Спаси, Господь, затворницу, Нет жизни нашей злей. Ты знаешь сам, таскаются Пьянешеньки-пьяны. Стучат, поют, ругаются, Как в пасти сатаны. Квартира никудышная И с кухней проходной. Тяжка мне воля вышняя - Век маяться одной! Которая веселая, Та до сих пор живет. Другая — рыба хволая, Приманит и заснет. Не выдержала, бедная, Ах, тьфу ты, боже, тьфу! Напала болесть вредная — Повесилась в шкафу. Теперь забота новая — Какую подберу? За стол и все готовое Полсотенки беру. Пошли, Господь, хорошую, Красивую собой. Тяжелою я ношею Придавлена Тобой. Твоею волей двинуты И горы и моря. Тут детски рты разинуты, Не дай погибнуть зря!» И молит, добивается, Поклоны земно бьет. Хозяйкой называется, Сама весь дом ведет. Январь 1907

ДАЧА

1. Дорога

Неустанная дорога Убегает без огней От сознания до Бога И от неба до саней. Костенея в зимней скуке, Мимо движутся стволы И протягивают руки, Пальцы путая в узлы. В белой шапке, кривобокий, Дом нагнулся и заснул, И ползет огонь безокий Из его раздутых скул. Вот еще, другой и третий, На коленях, в простынях, Все уродов старых дети С красной точкою в глазах. Подойди, ударь в окошко — Сонно выглянет лицо, Замяучит жалко кошка, Кто-то выйдет на крыльцо: — Что ты бродишь, непутевый, Люди спят себе давно! — Звякнут старые засовы, В темноте умрет окно. И опять, не уставая, Вверх дорога потечет, Побежит, не убегая, Деревянный небосвод. 1905

2. Парк

На заборчиком узорным, стиснут красненькой каемкой, Парк, наследье вековое, в древность узкое окно, Измельчавших птиц услада, дно зеленой чаши емкой, Парк, изрезанный дорожками, но выросший давно. Есть еще в зеленом сердце уголки самой природы, Где глядится глаз прохожий во всебожии глаза, Где сплетаются любовно и любви свивают своды Метки лиственных деревьев, липа, ива и лоза. Есть еще святые ложа, приготовленные Богом Для сливающейся твари с ним, друг с другом, в полноту. Но в народе приходящем, мелкодушном и убогом Нет стремлений, нет порывов, облечений в красоту. Разодетые подробно, тело скрывшие нелепо, Дважды, трижды обернувшись в неуклюжие мешки, Взявши позы, заучивши изреченья глупых слепо, Ходят мелкими шагами, мерят чувства на вершки. Там с подкрашенных сурмином женских губ глядится краска, Из-под взбитых неуклюже войлок дыбится волос, И глазами, приученными ко лжи, дарится ласка Слепоглазам, одуревшим от вина и папирос. Взявшись под руки, гуляют по усыпанной дорожке, Испещренной их следами и бумажками конфет, И экстаз любовный цедят и впивают яд по ложке, Оскверняя у деревьев память прежних, ярких лет. Если ж странно и нежданно загорится у подруги И темноте живого глаза озарение любви, И, к любимому прижавшись, затрепещет, как в испуге, И безвольным телом телу скажет робко: позови — На призыв любви — ты знаешь — как ответит друг убогий: Сосчитав в кармане деньги, поведет ее к углу И, взвалив любовь с подругой на засиженные дроги, Повезет огонь к трактиру, довезет одну золу. И обратно, заедая утоленье нег минутных Бутербродом, принесенным на прогулку про запас, В парк приедут для вечерних впечатлений, сонно-мутных, Завершения воскресных жизни будничной прикрас. Целый день и целый вечер терпит парк позор прогулок, Недоступно охраняя сердца девственную глушь, И когда стихает вечер и на шумный переулок Сон находит и уводит по домам бесцветность душ — За заборчиком узорным, стянут красненькой каемкой, Парк, наследье вековое, в древность узкое окно, Смотрит горько на пустое дно зеленой чаши емкой И вздыхает гулким вздохом веток, выросших давно. 1907

3. Гора

Стынет озеро. Над озером высокая гора. Сплошь застроены купальнями крутые берега. Поиграл тут кто-то в домики, и брошена игра, А игравший скрылся ловко в поднебесные луга. Полдень в волны бросит яркий, насыщенный солнцем зной, По купальням слышны крики, всплески, визги и смешки. Расхрабрится и, нырнувши, проплывет пловец иной Два аршина синей волей и назад в свои мешки. От купален по мосточкам, разгороженным точь-в-точь, Переходят на дорогу и с дороги прямо в сад За решетку, в тот-то номер, день и вечер дотолочь, Скоротать и жизнь наполнить счетом маленьких услад. За стеной сосед пиликать будет, радуя свой слух, Запоет внизу известный в граммофоне баритон. Побежит студент влюбленный, ко всему суров и глух, На зеленую скамейку увидать условный сон. Солнце ясно на закате позолотит окна дач, Друг за другом налезающих наверх, на склон горы; На балкончики картежников сведет тоска-палач Подогреть сердца пустые острым трепетом игры. Мочь настанет, и поманит, и обманет: не любовь, А привычка или скука свяжет пары там и здесь, И любовники, любовницам слегка волнуя кровь, Устыдясь луны, на окна головой мотнут: завесь! Полый круг луны высокой все увидит с высоты: Крыши, трубы, переулки, и вершину озарит, Где кладбищенские дремлют, надпись высунув, кресты: Кто, да кто, какой породы и с которых пор лежит. Как и в жизни городили, чтобы точно знать свое, Так и здесь решеткой прочной каждый крестик обнесен. Жизнь в пределах протекала. Что-то кончило ее. Должен сон и запредельный также быть определен. Стынет озеро. Над озером высокая гора. Сплошь застроены строеньями крутые берега. Поиграл тут кто-то в домики, и брошена игра, А игравший скрылся ловко в поднебесные луга. 1907

4. Шарманка

И опять визги, лязги шарманки, шарманки, Свистящей, хрипящей, как ветер, во мне, — Размалеванной жизни пустые приманки, Коса из мочалки на лысой луне. «Маргарита», венгерка и вальс «Ожиданье», И вальс «Ожиданье», тоска и тоска. Той мещанки над жизнью пустой тоскованье, Чья радость и дело — вязанье носка. Вот по этому парку, цветов не срывая, Гулял, поджидал — по траве не ходить! Золотиста коса, за цветы задевая, Гимназиста с ума приходила сводить. Там из досок под соснами пол настилали, Танцевали венгерку, вертелась рука. Целовались, клялись и подруг ревновали, — Шарманка, шарманка, тоска и тоска! Не хочу. Надоело. Без маски глядится В лицо мне седая мещанская жисть. Эй, кому травяная коса пригодится, Дешевая краска, удалая кисть? Январь 1907

СЕРДЦЕ

1. Поэт

Изныла грудь. Измаял душу. Все отдал, продал, подарил. Построил дом и сам же рушу. Всесильный — вот — поник без сил. Глаза потухли. Глухо. Тихо. И мир — пустая скорлупа. А там, внизу, стооко лихо, Вопит и плещет зверь-толпа. «Ты наш, ты наш! Ты вскормлен нами. Ты поднят нами из низин. Ты вспоен нашими страстями, Ты там не смеешь быть один!» Как рокот дальнего прибоя, Я слышу крики, плески рук. И одиночество глухое Вползает в сердце, сер паук. Да. Я был ваш. И к вам лишь рвался, Когда, ярясь от вешних сил, В избытке жизни задыхался, Метался, сеял и дарил. Когда же в темную утробу Вся сила, сгинув, утекла И жизнь моя к сырому гробу На шаг поближе подошла, — Я увидал глаза и пасти, Мою пожравшие судьбу, И те же алчущие страсти, И ту же страстную алчбу. И возмущенный отшатнулся, И устрашенный отошел. Владыкой в омут окунулся, Назад вернулся нищ и гол. О, вам отныне только песни! Я жизнь для жизни сберегу. Я обману вас тем чудесней, Чем упоительней солгу. Поэт, лукавствуй и коварствуй! И лжи и правды властелин, Когда ты царь — иди и царствуй, Когда ты нищий — будь один. Март 1907

2. Старик

Я стар и слаб. Но помню я, Но что-то помню с давних пор Из страшной Книги Бытия, И что-то видел этот взор. Мой голос глух, и мысль темна, Родился я — скончалась мать. Я знаю жизнь дотла, до дна. О, только, только б рассказать! Мой детский мир был так суров. Подвальный мир: окно вверху — Все та же казнь за жизнь отцов И зуб за зуб расчет греху. О, сколько раз, избит ремнем, Я вверх кричал: «О, Ты! Кто Ты?» Но день молчал. И с новым днем Опять молчанье и кнуты. Прошло ученье. Г од любви! Густая ночь тяжелых кос. И пыль в глазах. И жар в крови. И утром блески белых рос. Священный год! Я Бога знал. Я знал весь мир моим, одним. Но кто же, кто навек отнял, Что было миг один моим? Нет мук страшнее мук родов — Все та же казнь за первый грех. О, женский крик и лязг зубов, И в этом крике чей-то смех! Родить живого — род продлить. Но для чего родить птенца Глухонемым? Гнилую нить Зачем тянуть от мертвеца? Когда бы знать, кого проклясть, Кого позвать, к кому поднять Хулой сверкающую пасть, Когда бы знать, когда бы знать! За годом год мне в душу нес Тяжелый груз позорных мук, Удавный гнет событий рос, Судьба душила тьмою рук. Дряхлела кровь, и голос гас, И свянул жизни алый цвет, И с каждым часом ближе час Ночного зова в горний свет. Пускай. Я — вот. Я весь готов. О, там молчать не буду я! Я помню муки всех веков, Я знаю Книгу Бытия. И я спрошу: вот этот шрам, Вот этот стон. Вот тот удар. За что? За что? И кто Ты сам? И жизнь людская Твой ли дар? И если Твой, будь проклят Ты И Твой закон. И власть Твоя. От нашей крови все желты Страницы в Книге Бытия.

3. Уроды

Я шел по улицам, и город громкий Вокруг выбрасывал прохожих без числа, Несущих шляпы, палки и котомки, Невольников безделья или ремесла. Я был уродлив, мелок и недужен, Я чьим-то вымыслом был вымышлен дурным, Но этой жизни городской не меньше нужен, Чем труб фабричных серый дым. Был полдень на исходе. Солнце сонно Слепило окна, зданий пестрые глаза. Я думал: жизнь чарует неуклонно И здесь, где конки, лавки и воза. Как бы в ответ на эти мысли Из-за угла старуха выставила горб. Черты — нет, не лица, а кладбища — отвисли, Но даже их скрывал двойной остроугольный горб. «На праздник жизни жизнь сама же Свое уродство кажет мне, глумясь!» — Подумал я и дальше шел, отважен, В глаза впивая уличную вязь. И тотчас же привлек мое вниманье Старик солдат, заснувший у окна, Где бегали, теснясь, обложки и названья На полках, подставлявших рамена. Он спал. Но глаз один не мог закрыться, И над белком вверху темнел зрачок. И в нем не перестала улица кружиться, И мимо город так же сыпался и тек. «Война! Несовершенство яркой жизни! — Ответил мысленно я встрече старика, — Но сколько блага принесет своей отчизне Детей, рожденных нами, быстрая река!» И детское я увидал существованье. Но лучше б не видать такого бытия! Рахитиком предстало мне страданье, В огромном черепе бессмысленность тая. Как? Ты опять противоречишь встречей Моим надеждам, мыслям и мечтам? Так на, смотри: я сам иду предтечей Желанных дней, смотри — я сам! Я сам, уродливый, убогий и недужный, Всю силу красоты в себе несу! На эти вымыслы твоей тоски ненужной Грядущего я возношу красу! Июнь 1906

4. Городские дети

Городские дети, чахлые цветы, Я люблю вас сладким домыслом мечты. Если б этот лобик распрямил виски! Если б в этих глазках не было тоски! Если б эти тельца не были худы, Сколько б в них кипело радостной вражды Если б эти ноги не были кривы! Если б этим детям под ноги травы! Городские дети, чахлые цветы! Все же в вас таится семя красоты. В грохоте железа, в грохоте камней Вы — одна надежда, вы всего ясней! 1907

5. Людские лица

О лица, зрелища трущобных катастроф, Глухие карты тягостных путей! Невольный голос ваш печален и суров, Нет повести страшнее ваших повестей. Как рассказать, что рассказал мне тот старик, Поднявший до виска единственную бровь? Когда-то в страхе крикнул он — и замер крик, И р'aвны пред его зрачком убийство и любовь. Взгляни на ту, закутанную в желтый мех, Подкрасившую на лице глубокий шрам. Она смеется. Слышишь яркий, женский смех? Теперь скажи: ты отчего не засмеялся сам? Вот перешла дорогу женщина в платке. И просит денег. Дай. Но не смотри в глаза. Не то на всяком, всяком медном пятаке В углах чеканки будет рдеть блестящая слеза. И даже в светлый дом придя к своим друзьям, Нельзя смотреть на лица чистые детей: Увидишь жизнь отцов по губкам, глазкам и бровям — На белом мраморе следы пороков и страстей. Но и старик, и женщина, и детский лик Переносимы, как рассказ о житии чужих. Но что за ужас собственный двойник В правдивом зеркале! Свой взгляд в глазах своих! <1907>

6. Лестница

Ты помнишь эту лестницу под крышею ворот, Ступени черной лестницы и грязное окно, Ночное ожидание: придет ли, не придет? Глухие наши радости, ушедшие давно? Любимая, затерянная в мчащихся годах! Ты хочешь, все прошедшее вернется к нам теперь? Вот полночь хрипло пробило на кухонных часах, Вот гулким болтом брякнула внизу входная дверь. За день-деньской измученный, ослабший и больной, По этой темной лестнице тяну за шагом шаг. Зимой, дождливой осенью иль белою весной, Все тот же изувеченный, душою зол и наг. Не ты ль бродягу жалкого впускала и звала, Звала любимым чахлого, дарила поцелуй, Не ты ли губы серые ласкать-лобзать могла, Шептала горемычному: «Любимый, не тоскуй». Я помню милой комнаты убогонький уют. Да, теплой, тихой комнаты. И ласку грубых рук. И все, чем жизни бедные влачатся и живут, И все, чем только терпится судьба, сосун-паук. Мои седые волосы! Блуждающий мой взгляд! И там в глуши Смоленского нагнувшийся твой крест! О, как же люди ждут еще, идут и говорят, О, как же еще движется такая жизнь окрест? Март 1906
1-192021222324252627282930313233-62
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com