Я не могу — да и никто не можетНад трупом друга в немоте стоять,Когда огонь застенки мира гложет,Пустынный пепел и простор тая.Кому же пепел и кому просторы?И что насильникам? И что рабам?Конь революции свой шаг нескорыйВлачит по слишком дорогим гробам.Но если бьет в пути побед копытоПо мне, иль по тебе, или по нам,Иди в могилу. Жертва не забыта.Из мертвых вырастут живые семена.И кто в живых, тот унесет с собоюУмерших неистраченный порывК последнему решительному бою,К победе в завершенные миры.
III. «Прадедам рассекли спины…»
Прадедам рассекли спины,Выдрали прабабкам косы.Вот откуда в соловьиныхПеснях ненависти росы.Девушек вели в клоповник.Псами уськали мальчишек.Вот какой красой шиповникМести в тихих песнях дышит.Голос крепостного плача.Волги стон многовековымГрохотом бичей маячитВ молниях Мужикослова.Горести деревни старойК празднику победы вынес.Праздновать — сил недосталоВ песенном крестьянском сыне.Новою глядит могилой,Слушает зеленым дерном,Как неумертвимой силойРусь в простор идет упорно.
IV. «Когда мы волокли к могилам…»
Когда мы волокли к могиламТвой голубой, покорный труп,Мне думалось: какая силаЗамкнула песню этих губ?Не лень, не старость, не природа.Ты молод был и сильным слылИ тяжким шагом теплоходаПо Волге жизни долго б плыл.И в горло сжатыми слезами,В могилу новую коломВпивалась мысль: «Мы сами! Сами!»И эта скорбь нам поделом.Бредем, как стадо кочевое,Друг другу чуждые в глуби.И только над усопшим воя,Начнем в гробу его любить.1924
Могила поэтов
Гранитный гроб Невы и Невок,Болота щебнем задушив,Ты стаи рек в чугунный неводЗагнал и выволок в залив.И тянешь молоко тумановИз их раздавленных грудей,Мечту морей и океановЗамкнув в квадраты площадей.Поэтам сумрак свой поведавПрибрежным ямбом пленных стай,Ты за сто лет пяти поэтовМогилой каменною стал.Засыпан снегом берег Мойки,И с Черной речки, как тогда,К подъезду сумрачной постройкиЛегла в столетьях борозда.Его выносят из кареты.Под пеной лошади хрипят.Ты онемел, в свои скелетыПриняв его прощальный взгляд.И до сих пор тосклив и страшенВысоких окон серый взор.Но ты идешь сквозь жизни нашиВ свой окровавленный простор.Ломаешь руки рек рассеянно,Скрипишь железом фонаря,В провалы окон на БассейнойНа жертву новую смотря.Невесте-смерти обреченный —Иль то твоих туманов бред? —В руках со свечкою зажженнойУ аналоя стал поэт.Он завтра онемеет трупом,Но песня мести и тоскиХлестнет кровоточащим струпомДворянству в синие виски.И дальше грохнул шаг твой тяжкийВ окраину, где город гол,По черной лестнице, над Пряжкой,В последний раз поэт прошел.И лег. И крик. НеузнаваемВ гробу его любимый лик.И вот землей мы закрываемТого, кто каждому двойник.Как он любил твой шелест черныйНад Невкой, на пустом мосту,Лаская песней неповторнойТвоих кошмаров наготу.Но ты, чье сердце из гранита,Перешагнул и этот гроб,И пуля с красного зенитаЛетит фантасту в узкий лоб.Его ведут из кельи в келью,И падает со ступеней,Звеня раздвоенною трелью,Гвардеец вымерших теней.Не помня, на каком погостеГеоргиев двух кавалер,Ты жаждешь новой жертвы в гости,В проклятый номер Англетер.Ты бьешь ночной метелью в окнаИ в форточку с Невы свистишь,Чтобы поэт скорее грохнулВ свою веревочную тишь.И вот мы все в зрачках с портретомЕго, весеннего. В веках —С далеким от тебя поэтом,Повисшим на твоих руках.Довольно. В каменные ночи,Мы новой жертвы не дадим,Мы победим тебя. А, впрочем,Не мне ли быть твоим шестым?1926
Валерию Брюсову
В те годы, в страшные те годы,Когда в провале двух эпохМерцали мертвые эподыКошмарами Эдгара По, —Когда свирелями ВерленаЗвенел в поэтовой молвеЗакон губительный: из пленаЛети, лети! — Au vent mauvais! [61]Когда как мертвых листьев шорохБыл слог, был звук, был лепет слов,Зануженных в шаманьих шорах, —Свое он начал ремесло.Да. Помним. Заласкать мещанеХотели бронзу, сталь и медь,Чтобы от их проржавых тщанийГортани гневной онеметь.Но Врубелем в тончайший контур,Собой — в законченный портретНавеки впаян, — горизонтуНочному был он строгий свет.Кругом на отмели и рифыБросались в гибель корабли,И клювами когтили грифыМыс Прометеевой земли.Кликуши плакали и выли,Освистывали пьедесталИ злобой харкали — не вы ли,Кто нынче в гроб ему рыдал?Он устоял, шальному тропуПодковой мягкий рот стеснив,Валун Рутении в ЕвропуПерегранил — Бореев с нив.И стал над безднами провала,На грани берегов иных,На догоранье карнавалаСмотрел с презреньем седины.И первым смелым из былогоВошел в огонь, в грозу, в Октябрь,Свое взыскующее словоС багряной бурею скрестя.1924, Москва
61
На злом ветру (фр.) — Ред.
Велимиру Хлебникову
За взлетом розовых фламинго,За синью рисовых полейВсе дальше Персия манилаРуками старых миндалей.И он ушел, пытливо-косный,Как мысли в заумь, заверставНасмешку глаз — в ржаные космы,Осанку денди — в два холста.Томился синий сумрак высью,В удушье роз заглох простор,Когда ко мне он ловкой рысьюПеремахнул через забор.На подоконник сел. Молчали.Быть может, час, быть может, миг.А в звездах знаки слов качались,Еще не понятых людьми.Прорежет воздух криком птичьим,И снова шорох моря нем.А мы ушли в косноязычьеФилологических проблем.Вопрос был в том, вздымать ли корниИль можно так же суффикс гнуть.И Велимир, быка упорней,Тянулся в звуковую муть.Ч — череп, чаша, черевики.В — ветер, вьюга, верея.Вмещался зверь и ум великийВ его лохматые края.Заря лимонно-рыжим шелкомНад бархатной вспахнулась тьмой,Когда в луче он скрылся колком,Все рассказав — и все ж немой.И лист его, в былом пожухлый,Передо мной давно лежит.Круглеют бисерные буквыИ сумрачные чертежи.Урус-дервиш, поэт-бродягаПо странам мысли и земли!Как без тебя в поэтах наго!Как нагло звук твой расплели!Ты умер смертью всех бездомных.Ты, предземшара, в шар свой взят.И клочья дум твоих огромных,Как листья, по свету летят.Но почему не быть в изъяне!Когда-нибудь в будой людьбеРодятся всё же будетлянеИ возвратят тебя в себе.1925, Москва
Сергею Есенину
Ты был мне сыном. Нет, не другом.И ты покинул отчий дом,Чтоб кончить жизнь пустым испугомПеред весенним в реках льдом.Ты выпил все, что было в доме,И старый мед и древний яд,Струя запутанный в соломе,Улыбчивый и хитрый взгляд.И я бездумно любовалсяТвоей веселою веснойИ без тревоги расставалсяС тобой над самой крутизной.А под горой, в реке, в теснинах,Уже вставали дыбом льды,Отец с винтовкой шел на сына,Под пули внуков шли деды.Былое падало в овраги,И будущее в жизнь рвалось.На мир надежды и отвагиВраги накаливали злость.И разгорался бой упорный,Винтовка приросла к рукам.А ты скитался, беспризорный,По заунывным кабакам.Ты лебедем из грязи к славеРванулся дерзко. И повис.Ты навсегда мой дом оставил,И в нем другие родились.Река несла под крутизноюИспуганный ребячий труп.Ладонь обуглилась от зноя,Сломались брови на ветру.1927
Дмитрию Фурманову
В какой-то щели Госиздата,Средь вороха бумажных дел,Я повстречал такого брата,Каких по крови не имел.Он обласкал огромным взглядом,Обмолвясь: «Только не кури!»И вдруг в беседе, близко, рядом,Я увидал крыло зари —Той, что, бесстрашием вскипая,Гнала в пустыню Иргаша,Той, для которой пал Чапаев,Той, что до солнца хороша.И часто после, неутомноПо лестницам стихи влача,Я в маске труженика скромнойЛицо героя различал.И сплелся я лучом незримымС улыбкою его зари,Когда о книгах, о любимых,Со мной он грустно говорил:Что вот нельзя. Что много дела.А то бы сколько написал…И вдруг — могила мхом оделаБессмертной бури голоса.1927
ОСВОБОЖДЕНИЕ
Освобождение
Напрягая последние силы,Я ушел, обезумев весной,Из огромной братской могилы,Где почил мир, когда-то родной.И под свист весенней метели,Пробираясь ввысь по тропам,Не смотрел я, как милые тлели,Как глаза их ушли в черепа.Забывал, сколько чувств и мыслейЯ оставил там, за собой.Ведь вселенная на коромыслеЗакачалась, гремя борьбой.И вознесся я с нею в пламяНебывалого бытия.О века грядущие, с вами,Навсегда теперь с вами я!В новый мир за трудом веселым,Не сгибаясь под грузом гроз,Я богатым пришел новоселом,Я так много с собой принес!Но бывает, что в час унылыйЯ боюсь быть один с тишиной.И бегут родные могилы,Кивая крестами, за мной.1926
Прабабка
Рогнеде Г<ородецкой>
Обветренною босоножкой,Смела, смешлива и смугла,Она под барское окошкоСплясать и погадать пришла.Монисто на груди блестело,Струились косы в два ручья,И темное дышало телоИз разноцветного тряпья.Сердитый прадед был в халате,В ермолке, с длинным чубуком,И злился, что шутя истратилДеньжонки за орловский дом.Но всё ж, вооружась лорнетом.Он на цыганку поглядел —И вздрогнул. Дело было летом.Цвели кувшинки на пруде.Смеясь, к цыганке прадед вышел,И жадный взор холостякаПо ней узор горячий вышил.И по груди и по щекам.И буйно вспыхнуло здоровьеВ крови его набухших жил.С своей упрямостью воловьейОн жребий свой и мой решил.Засел с бурмистром в кабинете,На счетах щелкал и кричал:«Купить сейчас же! Иль в ответеТы будешь с пятки до плеча».С деньгами было очень слабо,Иль дом закладывать опять?Всю ночь галдел под садом табор:Берет женой или гулять?Уж прадед звал бурмистра высечь,И солнце искрилось в росе,Когда решили: сорок тысяч,Законный брак и пир для всех.Согласен! И с гортанным пеньемЦыгане ринулись к вину,Ценой последнего именьяПомещик приобрел жену.И в дом вошла цыганка павой,Моей прабабушкой вошла.Соседи вкруг охальной славойЗвонят во все колокола:«Скандал! Жениться? Что за бредня?Купил, так потихоньку жри!»И лутовиновская ведьмаТопорщилась: «Quelle sauvagerie!» [62]Но, крепок нравом неминучим,Веселый от своей судьбы,На свадьбе всех споил АнучинОт парадиза до избы.Кутили всласть. Плясали пары.И прадед слушал визготню.Потом спустил борзых поджарыхНа охмелевшую родню.И разметалась в изголовьеЦыганских кос густая тень.Спасибо, прадед! Дикой кровьюТы сбил с меня дворянства лень.И я люблю коней, и пляску,И пыль дорог, и дым костров.Цыганки полевую ласкуВы пьете из моих стихов.1926
62
Какая дикость! (фр.) — Ред.
Верблюд
За простой человеческой ласкойЯ блуждаю по всем этажам,И восточной мне кажется сказкойЭтот путь мой по мертвым глазам.За конторки, в столы и диваныВы засунулись, высунув лбы,А в пустынях бредут караваныЗа миражем песков голубых.Восковые вы куклы иль люди?За стекляшками глаз — ничего!Я мечтаю о рыжем верблюде,О глазах человечьих его.Изможденный, усталый, нелепый,Переход совершая большой,Он однажды в старинные склепы,Умирая от жажды, зашел.Чинно в склепе сидели скелеты.Каждый важно смотрел пустотой.Перед каждым мечи и браслеты.Перед каждым кувшин золотой.С виду тоже как будто и люди,Но без жажды, хоть бешеный зной.Было мало терпенья в верблюде.Плюнул в них он последней слюной.За простой человеческой ласкойЯ блуждаю по всем этажам,И восточной мне кажется сказкойЭтот путь мой по мертвым глазам.1926, Москва