Избранные статьи; Черная Тетрадь; Материалы к биографии; История Кукунора Сумпы Кенпо
Шрифт:
Допрос свидетеля Рандалона (г. Ухта, 23.01.1958 г.)
… «Как-то в один из вечеров в воинскую часть пришел Галданжапов, вызвал меня и сказал, что он имеет личные счеты с Дандароном и хочет ему отомстить доносом в органы госбезопасности, чтобы его осудили по политической статье. Для этого необходимо выработать материал. Я сказал, что этого делать нельзя…
…Спустя некоторое время меня вызвал следователь НКВД и сказал, что на Дандарона поступил материал, он арестован, и что я должен дать показания (по этому поводу)…
Я все отрицал…».
Страница 308:
3 марта 1958 г. Рандалону предъявили его заявление от 31.12.1936 г. на имя начальника политотдела Рыбкина о контрреволюционной деятельности Дандарона.
Ответ.«Да, это мое заявление».
Пояснение.«В период 1936 года между Дандароном и Галданжаповым возникли на почве семейных споров и драк личные счеты…»
Далее в пояснении речь идет о том, как Галданжапов говорил ему о националистических взглядах Дандарона. Заявление начальнику политотдела Рыбкину Рандалон написал под диктовку Галданжапова.
«…Хочу признаться в том, что тогда не существовало никакой националистической, антигосударственной партии, просто (это) была выдумка самого студента Юридического института Галданжапова,… чтобы отомстить Дандарону посредством моего вмешательства в качестве свидетеля… мы из-за личных счетов уничтожили друг друга, так как были молоды».
Страница 251:
Свидетель Базаржапова Долгор Базаровна, 1909 года рождения, в 1957 г. показала, что Дандарон «хороший» и что в 1937 г. она его оговорила и не понимает, как это она могла сделать. В 1937 г. она была студенткой Пединститута в Ленинграде.
Дандарон, очевидно, так никогда и не узнал о роковом поступке Ширапа Галданжапова и, может быть, не знал и о роли Балбара Батомункуева и Рандалона в деле 1937 г. Вот странное место из его письма (№ 55) 11 апреля 1957 г. к Н. Ю. Ковригиной (в замужестве Климанскене), в котором он пишет о некоем лице, которого считал повинным в своем аресте в 1937 г.
«Клеветник, провокатор, который посадил меня и других двадцать лет назад, теперь работает в Институте востоковедения Академии Наук. Он монгол, летом в 1956 г. ездил в Индию во главе советских буддистов на праздник 2500–летия со дня рождения Будды. Алексеев [269] уговаривал меня целый час, чтобы я не трогал при людях этого негодяя. Но когда он увидел, что я с ним разговариваю как ни в чем не бывало, то сказал: “Великое дело — буддизм, если он может укротить такого человека, как ты”» [270] .
269
Алексеев Дмитрий Андрианович, 1908–1973, зав. кафедрой монгольской филологии восточного факультета ЛГУ, друг детства Дандарона.
270
Б. Д. Дандарон. 99 писем. СПб., 1995 г., с. 244.
Под следствием Дандарон находился в камере политической тюрьмы на улице Воинова. Однажды, по недосмотру надзирателей, он видел избитого до крови после допроса А. И. Вострикова. Вскоре Востриков там же в тюрьме скончался.
Была арестована и жена Дандарона Елизавета Андреевна, но затем выпущена.
К этому времени у них было двое детей: дочь Люба и родившийся
(7?) декабря 1935 года сын Леонид (Леонард). По выходе из тюрьмы Елизавета Андреевна дочь найти не смогла, Леню же нашла в одном из детдомов Ленинграда. Тщетны были её попытки узнать что-либо об арестованном муже. С годовалым сыном она решила возвратиться в Сибирь.
Вот что пишет о последних днях своей матери Леонид Бидияевич Дандарон: «она доехала до дому в Аларском районе Иркутской области. Я точно не помню, как мы ехали в поезде. Затем она легла в больницу г. Черемхова. Я хорошо помню, как меня дядя по матери водил в больницу. Я помню ее огромные черные глаза на белом, как больничные стены, лице. Дальше идет полоса беспамятства.
Затем помню, как дядя увозил меня в Иркутск. Дядя завел меня в будку охранника моста и напоил из бутылки теплым молоком. Это было зимой. Я стал жить у тети Даримы. Ее муж был старшим братом отца и тоже был репрессирован. Я долго считал тетю Дариму своей мамой. Оттуда в 1943 г. отец увез меня в Кижингу».
Об этом же, но несколько иначе Леонид Бидияевич Дандарон вспоминал в мае 1996 г. в беседе с В. М. Монтлевичем:
«Мое имя на самом деле Леонард, я родился 23 сентября 1935 года. В 1937 г. находился в детдоме с Любой. Мать вскоре посадили. Сколько времени она провела в тюрьме, неизвестно. Некоторые говорили, что она просидела два месяца, некоторые — два года. В тюрьме она заболела костным туберкулезом. Меня же в это время поместили в Псковский детский приют. Мою сестру Любу сослали в Белоруссию (по словам отца), и ее след затерялся. Маму в этом же 1937 году выпустили и приказали в течение 48 часов выехать из Ленинграда. Перед отъездом нашла только меня. Приехала в Аларь (Иркутская область) к родственникам. Там в больнице и умерла. Это было предположительно в 1939 или в 1940 г. Меня отправили в Иркутск к дяде Гудорже. Затем приехала тетя Монлам (старшая сестра отца, в замужестве Хамисова) и забрала в Баяндай. Жил там до 1943 года».
Пути Любы Дандарон, первого ребёнка, затерялись. Как дочери репрессированного ей могли изменить фамилию. Бидия Дандарович уже после реабилитации 1956 года и даже ранее искал её, но безрезультатно.
Тюремная жизнь Дандарона известна лишь по кратким, но ярким эпизодам, о которых он сам рассказывал своим ученикам в 1966— 1972 гг.
В начале своего заключения, в 1937 г., Бидия Дандарович созерцал Ваджрапани. С ним в камере сидел заключенный, по национальности еврей, он очень боялся расстрела. Бидия Дандарович прочел ритуал и обнадёжил его, уверяя, что тот не погибнет. Наконец, настал день суда, объявили приговор — высшую меру, и тут же заменили на двадцать пять лет.
Во внутренней тюрьме на ул. Воинова (ныне снова улица Шпалерная) в Ленинграде политзаключённым давали книги из тюремной библиотеки. Так как она формировалась из конфискованных библиотек людей весьма образованных и интеллигентных, то богатство выбора было удивительным. Именно тогда Дандарон прочитал «Закат Европы» Шпенглера. Он ценил эту книгу за изложение идеи кармы народов и цивилизаций.
Кижинга, 1943 г.
Путь из политической тюрьмы Ленинграда лежал в Сибирь: в тюрьмы, пересылки и лагеря. Он попал как бы на родину, то есть в привычные климатические условия. Чрезвычайно крепкий по природе, Бидия Дандарович выдержал все тяготы многолетней сталинской каторги.
Сведений о первом лагерном периоде жизни Дандарона нам пока собрать не удалось.
Известно, что в 1941 г. он отбывал срок в Уссурийской области, в селе Ново–Никольское, откуда писал в трибунал ЛВО (Ленинградский военный округ) об уточнении срока, ибо в лагере оказался документ с указанием 10 лет, а окончательный срок в 7 лет ИТЛ нигде не значился. Он неоднократно подавал заявления об отправке на фронт, но всегда получал отказ. Вспоминая об этом, Бидия Дандарович рассказывал в 70–х годах: «Я понимаю, что любовь к Родине — это клеша. Но я ничего не могу с собой поделать, люблю Родину и за Родину стал бы воевать». Особенно он любил Кижингу. Часто рассказывал о решающей роли Кижинги и Кижингинско–Кудунской долины в распространении учения в России. В плане мистической географии упоминал он и о Шамбале: «Шамбала не имеет географического значения и есть понятие чисто духовное, страна духовная. Проповедь Калачакры была осуществлена самим Шакьямуни где-то в Центральной Америке ещё до Индии».
После первой «отсидки» в лагерях Бидия Дандарович Дандарон вернулся в Кижингу в феврале 1943 г., освобожденный досрочно из-за открытой формы туберкулеза [271] .
Из беседы со старшей сестрой Дандарона Дэмит Дандаровной Мункиной нам известно, что «он вернулся в очень плохом состоянии здоровья, с ранами на шее и на груди».
По дороге домой Бидия Дандарович заехал в Баяндай и забрал сына Леонида и Нюру, старшую дочь Монлам, в Кижингу. Это было в 1943 г.
271
Справка об освобождении. Управление Свободнинского ИТЛ ОРУЗ, 4 февраля 1943 г., № 1510, г. Свободный.
Вспоминает сын Леонид:
«Отец приехал из Кижинги. Для поездки оделся в костюм военного покроя Санжимитыпа Мункина (муж сестры Дэмит), приехал крепкий и молодой [29 лет, по словам Леонида].
Немного пожили в Кижинге. Через некоторое время оказались с отцом в Толгое (7 км к востоку от Кижинги). Жили там два–три года с бабушкой Балжимой. В школу ходил пешком в Кижингу. Отец к этому времени исчез.
Снова появился отец в Толгое с ламой в светском, целые дни проводил на лоне природы на берегу Кижинги, в кустах, говорили, говорили…
За рекой жил еще один лама. Этот лама убрал у меня бельмо на глазу».
В это пребывание на родине Бидия Дандарович женился на Зундыме (1922–1987), она была родом из Кижинги. Зарегистрировали свой брак они в Томске. У них было пятеро детей: двое сыновей — Гунга Жалцан (р. 1944 г., врач, художник),
Гунга Нинбо (р. 1945 г., доктор физико–математических наук) и три дочери — Гунгарма (р. 1947 г., библиотекарь), Дунгарма (р. 1949 г., врач), Цимилма (р. 1953 г., медик).
В этот период Дандарон знакомится с ламой Гугапом Дашицыреновым, жившим в Кижинге на нелегальном положении. Может быть, это и есть лама из рассказа Леонида Бидияевича.