Чтение онлайн

«Он привез из лагерей перевод на бурятский язык “Ганжура”. Мы уходили в лес, и он читал нам.

Мы спрашивали: «Почему так держишься за религию? Ведь опять посадят». Он отвечал: «Она снова поднимется. Была бы религия — своей жизни не жалко». (Из беседы с кижингинцем Манжап–ламой.)

Кроме того, Дандарон довольно часто бывал в Улан–Удэ и консультировал сотрудников Бурятского комплексного НИИ Константина Михайловича Черемисова и Ксению Максимовну Осипову. Тогда же познакомился с командированной сотрудницей Ленинградского НИИ театра Галиной Алексеевной Уваровой, которая собирала материалы на тему “Цам как мистериальные представления монголов”. Бидия Дандарович многое ей советовал и даже специально перевел с тибетского небольшую книгу».

«Галсан Хайдуб–лама был у Агвана Доржиева первым помощником. А Дандарон, когда учился в Ленинграде, бывал у него (у Доржиева), и тогда Галсан с ним познакомился.

Также он рассказывал, что был с Агваном Доржиевым на аудиенции у Ленина. Доржиев говорил Ленину, что такую гуманную религию, как буддизм, нельзя запрещать. В это время зашел Сталин, и дальнейший разговор шел при нем.

Во время войны Галсан Хайдуб–лама был на параде, когда войска с Красной площади уходили на фронт. После речи Сталина вышел поп и благословил войска. Галсан это запомнил тоже. Потом (после войны) ему, как герою, была предоставлена аудиенция у Сталина — Галсан напомнил [оба эпизода]. Сталин потребовал бумагу с 16 подписями.

Галсан Хайдуб приехал в Улан–Удэ и стал искать людей, но все боялись. Дандарон его первый поддержал и составил с ним бумагу.

В первый раз мы собирались в Эрхирике у Кабрала Бабэ Дорже. Жену его отослали за коровой. Сделали три балина, и состоялся разговор. Но в первую ту ночь 16 подписей не собрали. Я и Дандарон не подписывали. Старики не разрешили: “если что, пусть мы, старые, пострадаем”.

Потом собирались в Иволге. Иволгинские настаивали, чтобы строить дацан у них. Были и из Янгажинского дацана бывшие ламы; они хотели, чтобы дацан построить у них. Наконец, подписи собрали и шесть человек поехали в Москву… Сталин дал разрешение.

Хотели строить в Улан–Удэ на Лысой горе. Потом — в районе аэропорта. Потом решили — не дальше Иволги. Когда поехали на конях искать место, один из лам был на белой кобыле. Хотели ближе к горам, но эта белая кобыла остановилась и стала мочиться. Решили — значит, тут надо строить.

Какие старики ездили в Москву? Кроме Галсана Хайдуба и Кабрала Бабэ был Орсон, Нимаев (бывший бухгалтер),… больше не помню» (Из беседы с кижингинцем Манжап–ламой) [272] .

«Позже приехал от отца посланник Шагдар, железнодорожный инженер, приехал за семьей Дандарона: Зундымой, Нинбой, Леонардом. Увез в поселок Парабсль, расположенный на берегу реки Парабель, притока Оби. Это был районный центр, “ниже, километрах десяти от него, село Нарым, там сидел до революции Коба (Сталин). В Парабели отец занимался приработком: рисовал ковры на клеенке. Он в это время был скрывающимся от властей, то есть жил как бы нелегально.

В 1948 г. снялись и поехали вверх к Томску. С нами поехали двое мужчин (парень и сорокалетний мужчина). Я думаю, что это были стукачи. Приехали в городок около Томска, жили в избушке. Отец, выпивая с этими мужчинами, назвал себя “японским шпионом”. И вот ранним утром пришли и забрали его, была зима».

«Генеральному прокурору Союза ССР от з/к Дандарона Бидии Дандаровига, годрожд. 1914–15/XII, осужден по ст. 58–19–1 “а", 10УК РСФСР постановлением ОСО за август 1949 г. на срок 10лет ИТЛ.

Конец срока 3/XI — 58 г. 28 января 1955 г.

Для того чтобы помочь разобраться в моем деле, мне хочется сказать о событиях, случившихся во время моего детства. Я родился 15 декабря

года в Бурят–Монгольской республике. Отец мой был священником (буддист), жил в отшельничестве. У него были многочисленные связи среди крупного духовенства, особенно дружил он с Санданом Цыденовым, который стоял во главе теократического движения в Бурят-Монголии и именовал себя «Царём трёх миров».

В 1921 г. Сандан Цыденов, уже находясь в тюрьме, объявил меня своим наследником в религиозном отношении. Когда в 1922 г. происходило освящение вновь открывшегося Шолутайского монастыря, то я восьмилетним ребенком был привезен на это торжество, сидел на верхнем месте среди высших лам, мне подносились приношения и моим именем объявлялось об открытии монастыря. Все верующие буряты того района знали об этом. И это-то и сделало дальнейшую мою жизнь непереносимой.

В школу я поступил в 1923 г. и уже с 5 или 6 класса начались преследования меня и взрослыми, и моими товарищами. Меня звали «наследником», всячески дразнили. У меня было много драк и, оканчивая школу, я уже понял, что жить мне в моем районе или даже в Бурят–Монголии будет невозможно, так как вытравить из головы всё это у людей я не мог, и люди были недостаточно сознательны, чтобы понять, что ребенок, которого кто-то назвал наследником, здесь ни при чем.

Школу я закончил в 1932 г. и решил поехать в Ленинград, там я поступил в Институт инженеров гражданского воздушного флота, а на следующий год, продолжая учиться в институте, занимался экстерном на физическом факультете Ленинградского университета. После окончания института я еще учился в университете, когда совершенно неожиданно для себя был арестован 9 января 1937 года.

Следствие мое длилось до 15 мая 1937 года. Я подвергался всевозможным пыткам, от меня всячески старались добиться признания в несуществующих преступлениях, в устройстве националистической организации, требовали указать моих сообщников. Я сам не понимаю теперь, как я не смог стать величайшим подлецом, оговаривая невинных людей. Мне удалось устоять, и в результате я был приговорён 3 июля 1937 года военным трибуналом ЛенВО к 10 годам ИТЛ. Я не буду об этом подробно говорить и доказывать свою полную невиновность.

Я отсидел свой срок и исправить это уже нельзя, методы же работы ежовской МГБ Вам известны. На свободу я вышел через 6 лет (по актировке, как инвалид) в феврале 1943 года и поехал на родину. И поселился в селе Кижинга. Все мои попытки найти подходящую работу оказались неудачными, меня нигде не принимали. Мне не давали даже разрешения поехать в Иркутскую область, чтобы привезти оттуда моего семилетнего сына, который остался без матери у чужих людей.

Только после моей жалобы Генеральному прокурору было разрешено, и мне удалось поступить сначала бухгалтером райкомхоза (20 октября 1943 г.; значит, через 9 месяцев после моего освобождения), а на следующий год я стал бухгалтером райпищекомбината.

Однако в скором времени, т. е. в апреле 1943 года, со мной познакомился Дашицыренов Гутап, мы с ним подружились настолько, что вскоре он признался мне, что приставлен ко мне МГБ, чтобы собрать на меня обвинительный материал. Затем он стал говорить, что уполномоченный МГБ Гомбоев стал сильно напирать на него и угрожать ему. Тогда мы решили вместе составлять материал, который он будет передавать. Однако давление все усиливалось и, не желая этого человека ставить под удар, я решил уехать из Кижинги. И поехал опять в Ленинград. Но, приехав туда 5 декабря 1946 года, очень скоро убедился, что все двери и здесь для меня закрыты. Сначала я устроился в рукописный фонд Института востоковедения АН СССР [Ленинградское отделение — прим. ред.], но после двух месяцев работы мне неожиданно заявили, что держать на службе меня не могут. Все мои дальнейшие попытки ни к чему не привели. Убедившись в невозможности устроиться в Ленинграде, я поехал на ст. Тайга Кемеровской области, где у меня были знакомые. Однако и здесь меня на работу нигде не брали. Тогда вместе с моим приятелем Шагдаровым я решил уехать в Нарым Томской области.

Там я уже не стал искать настоящей работы (это было в селе Парабель — в 80 километрах от Нарыма) и устроился маляром в райкомхозе, полагая, что хоть здесь МГБ оставит меня в покое. Ведь здесь на меня не могло пасть подозрение ни в антисоветской пропаганде, ни в участии в какой-то организации, однако в скором времени местный уполномоченный МГБ майор Аникин завербовал для составления на меня материала приехавшего со мной Шагдарова, который в этом мне признался и за что был осужден впоследствии. Затем для этой же цели в Парабель приехал художник Гергилевич, который был ко мне столь мил и щедр, что его настоящая роль стала мне сразу ясной, и ту же роль играл директор пищекомбината Каспер Густав. Всё это довело мои нервы до такого состояния, что я пошел к майору Аникину, требуя, чтобы они меня арестовали. Конечно, Аникин заявил, что всё это вздор, и меня никто не преследует. Через некоторое время я разговаривал с Каспером, который был в нетрезвом состоянии. При его попытке завести со мной политический разговор, я сказал ему, что знаю, кто он такой и разговаривать на эту тему с ним не стану. Но он ответил: «Можешь не говорить, мы и без тебя выдумаем». Шагдаров же говорил мне, что давление на него усиливается, что от него требуют моих несуществующих антисоветских признаний.

Видя, что здесь мне не житьё, я уехал из Парабели 25 октября 1948 года на ст. Юрга Кемеровской области. Через несколько дней, т. е. 3 ноября 1948 года, я был арестован и перевезен в Томск. Следствие по моему второму делу продолжалось до 15 марта 1949 года. Когда я подписал форму № 806 [206], меня допрашивали 13 следователей. Они требовали от меня каких-то признаний, вели речи о каком-то шпионаже, в конце концов, я был изведен настолько, что сам написал «признание», абсолютно нелепое, где я, в частности, говорил, что окончил в Америке специальную шпионскую школу. Начальник управления полковник Турчанинов вызвал меня к себе и спросил, считаю ли я их идиотами? Это, однако, не помешало тому, что на основании этого моего «произведения» к моему обвинительному акту прибавилась статья 58–1 «а» через 19 УК. У меня же идея об американском шпионаже возникла вследствие показаний Каспера и Гергилевича, которые мне сообщили на следствии. Подписывая же форму № 206, я убедился, что в их показаниях нет моих антисоветских высказываний, таких как приписанные мне заявления, что «Троцкий был хороший оратор» и др., все это — сплошные выдумки этих провокаторов.

Однако всё вышеизложенное не помешало ОСО вынести в августе 1949 года постановление, приговорившее меня к 10 годам ИТЛ по ст. 58, п. 10, «а» через 19 УК.

Из всего изложенного выше видно, что не я занимался антисоветской пропагандой, а меня всячески искусственно провоцировали к этому, не давая мне никакой возможности жить честным трудом на пользу родине и всё время подсылая ко мне людей, чтобы выудить из меня какие-то антисоветские заявления. Корнем же всех моих «дел» является факт дачи мне титула «наследник», когда я был в возрасте шести–семи лет. Неужели взрослый человек должен отвечать за это всю свою жизнь? Я решил изложить вам теперь своё дело, потому что вижу, как советское правительство после устранения преступников от работы в МГБ приступает теперь к беспристрастному разбору старых дел. Я буду глубоко счастлив, если моё дело также будет разобрано, и я получу возможность после освобождения жить и работать, уже не боясь различного рода провокаций.

з/к Дандарон

Копия с подлинником сверена. Подлинник настоящего документа находится в следственном деле архива № П-289240, хранящемся в архиве КГБ при СМ СССР, материалы которого проверяются У КГБ при СМ СССР по Томской области.

Зам. нагальника следовательского отдела управления КГБ Томской области подполковник Елсуков. 3.05.56».

«Главному военному прокурору СССР от з к Дандарона Бидии Дандаровига 1914 г. рожа., осужден в августе 1949 года решением особого совещания по ст. 58–10,58–11 «а» — 19 УК РСФСР сроком на 10лет ИТЛ, отбывающего срок заклюгения в Молотовской области. Чусовского района, ст. Всесвятск, п/я УТ—389/10 «б».

Заявление

… Я — обычный простой человек, каких в нашей стране миллионы, на меня клеветали Гергилевич и Каспер Густав не о том, что я вел антисоветскую агитацию, а о том, что я хвалился в пьяном виде, что якобы я агент американской или английской разведки…

Жду помощи

з/к Дандарон, 18/XII-1955 г.».

Военный трибунал Сибирского военного округа, 30 декабря 1956 г.

«…На предварительном следствии свою вину в совершении указанных преступлений Дандарон признал, кроме того, изобличался показаниями свидетелей Каспера, Васенькова, Шагдарова, Молчанова, Гергилевича, Воробьева и Деева…».

«После разгрома Квантунской армии летом 45–го с налёта хватанули лам из какого-то, якобы, сопротивлявшегося монастыря, и они стали на долгие ночи и дни буддистическими собеседниками и сотрудниками Дандарона. В лагере постепенно из них сложился своего рода буддийский круг такой пестроты, которую мог явить только лагерь того времени.

Они занимались буддийской философией и йогой, но главное — осмыслением своей собственной жизни и своего собственного положения в смысле буддийской философии и йоги. В течение нескольких лет Дандарон руководил этими занятиями. В этом не было нарушения буддийского принципа, т. е. скорее это явилось пробой собственных сил, произведенной людьми над самими собой, в чем можно видеть истинность практического буддизма. Подобный эксперимент над другими людьми запрещен в буддийском кодексе. Вспоминая о лагере, Дандарон как-то однажды сказал: “Буддисту полезно родиться в России”, и добавил: “буддисту, но не буддистам”».