Чтение онлайн

На вере в Учителя строится и буддийское учение о бодхичитте. Самое простое толкование этого термина — сострадательное отношение к миру, развитие любовного отношения ко всему живому. "Да любите друг друга", этот христианский, и не только, императив превращается в буддизме в естественное любовное и сострадательное отношение к миру именно благодаря способности увидеть в Учителе, в этом порой простом и физически немощном человеке, совершенство. Трудно любить всех, это абстрактно и декларативно, но полюбить одного, увидеть в нем драгоценность достоинств человеческого существа возможно. Через веру и почитание одного конкретного человека — Учителя к любви ко всему живому — вот буддийский путь махаяны. Не верить, не полагаться на Учителя — значит, не верить в себя, в способность обрести совершенство. В таком подходе бодхичитта раскрывается как идея всесвязности.

Продолжим рассказ о том, как постепенно складывалась сангха Дандарона.

В 1967 г. возвратился из Кижинги в Улан — Удэ Железное, начались ночные переписывания текстов в доме Учителя, практика не — сна. Переписывание тибетских текстов было обязательным занятием всех учеников Бидии Дандаровича, независимо от их способностей в филологии. Переписывались в основном садханы, или, как мы их называли по — тибетски, дубтабы, и ритуалы. Это научило нас читать тексты вслух и красиво писать по — тибетски. Кроме того, все запасались словарями и грамматиками тибетского языка. Тогда это были весьма редкие и старые издания: "Грамматика тибетского языка" Я. Шмидта, изданная в 1839 г., его же словарь; словарь и грамматика Ешке, учебник тибетского и грамматика Ю. Н. Рериха, "Тибетско — английский словарь" С. Ч. Даса, и, конечно же, "Краткий тибетско — русский словарь" Б. Д. Дандарона, Ю. М. Парфионовича и Б. В. Семичова — так называемый "Синий словарь" 1962 г. издания. Все пытались переводить, но переводчиками "для других", естественно, стали немногие: В. Н. Пупышев и А. М. Донец.

В 1968 г. летом в Ленинград приезжает аграмба Гатавон. На Невском проспекте в сквере у Казанского собора студент — санскритолог Виктор Николаевич Пупышев (1944–1998) просит и получает посвящения Ваджрасаттвы и Калачакры. В дальнейшем Пупышев называл Гатавона первым своим учителем, а Дандарона — коренным.

Александр Моисеевич Пятигорский в 1969 г., летом, договорившись с Бидией Дандаровичем, едет в командировку в Улан — Удэ. Организуется этнографическая экспедиция. Кроме Дандарона и Пятигорского в неё входят бывший лама Л. Я. Ямпилов, сотрудники БИОНа К. М. Герасимова, Балдорже Бадараев и шофёр Кеша.

Герасимова затеяла отъезд на вечер. Но никто не хотел двигаться в путь, на ночь глядя. Она же настаивала. Тогда Бидия Дандарович и Лодой Ямпилович "в шутку" в два голоса запели мантры; как Кеша ни старался — машина не заводилась. "Я такую мантру знаю, что машина… на части развалится", — сказал Бидия Дандарович, — "но лучше не надо". Герасимова пошла, с горя, в гастроном за водкой, и все благополучно после ужина отправились спать. Как потом оказалось, не то бензобак был пуст, не то карбюратор засорился.

Именно в этой поездке Пятигорский обращался к Бидии Дандаровичу за наставлениями, но тот упорно рекомендовал ему выйти на известного аграмбу Гатавона. На газике они поехали в Еравнинский район, где жил дедушка, так его звали по — домашнему будущие ученики Дандарона. Дома его не застали — только что уехал. И так несколько раз в других селах: Гатавон уезжал буквально за минуты перед их приездом. Наконец, встретились. Александр Моисеевич просил наставлений, дедушка отказывал: "Зачем ему буддизм, у него своя религия есть". Наконец, согласился, но не хотел давать Ваджрасаттву: "Зачем ему нирвана, я ему Манджушри дам, он наукой занимается". Но Бидия Дандарович просил дать Пятигорскому именно Ваджрасаттву. "Хорошо, я дам, но отвечать будешь ты", — сказал Гатавон и дал посвящения в Ваджрасаттву и Калачакру.

С декабря 1968 года я начал регулярные посещения Бориса Ивановича Панкратова (1892–1979), китаиста и тибетолога, знатока многих языков и диалектов Центральной Азии и Дальнего Востока, известного буддолога. Общение с ним было загадочным, интересным и чрезвычайно полезным. Борис Иванович всегда точно назначал время. Я опоздал лишь один раз, он открыл и, извинившись, не принял меня. Борис Иванович в этот период своей жизни носил академическую черную шапочку; будучи русским, имел восточную внешность — не то бурят, не то китаец. Это преображение внешности происходило, очевидно, постепенно за долгие годы жизни в Китае, Тибете и Монголии. Б. И. Панкратов был не только всемирно известным востоковедом, но с 1916 по 1948 гг. и первоклассным, уникальным разведчиком сначала Российской империи, а затем Советского Союза. В Китае он был резидентом. Знание многих наречий и диалектов китайского, монгольского и тибетского языков сделало из него универсального востоковеда и помогло стать профессиональным разведчиком. Про себя он говорил, что знает одиннадцать языков, считая европейские. Одно время он преподавал в Шанхайском университете китайцам китайский язык.

В один из своих визитов я спросил Бориса Ивановича, что он делал в 20–е годы. Он ответил очень буднично и совершенно без позы, что, мол, бродил по Северному Тибету в одеянии ламы и притом был вооружен. Помню ярость его ненависти к Хрущову, когда тот из принципа пролетарской солидарности вскрыл так называемые "консервы", то есть глубоко и надолго законспирированную сеть советских агентов в Китае — детище многих лет работы Панкратова. Борис Иванович любил рассказывать о случае с адмиралом Невельским, занявшим устье Амура и поднявшим там российский флаг. Это вызвало испуганную и злобную реакцию в кабинете Нессельроде. Опасения о реакции Англии на такой "неосторожный" поступок адмирала доложили императору Николаю I. На что тот отрезал: "Там, где русский флаг поднят, он спущен не будет!". Этот рассказ характерен для человека, который служил не правительству и не режиму, а Государству Российскому.

Итак, Борис Иванович, открыв дверь в узкую прихожую со ступеньками, со стеллажом, заполненными подшивками старых журналов, помню, там был полный комплект теперь немыслимой редкости журнала "Восток", затем малюсенькая прихожая с вешалкой, поворот направо и громадный кабинет — гостиная, все стены которой были заставлены шкафами и стеллажами с бесчисленными книгами, свитками, ксилографами, словарями. В центре стол. Хозяин приглашал садиться, сам же брал со стола пушистого серого кота, гревшегося у настольной лампы, и сажал его на полку у форточки. Мы с Юрой Алексеевым потом шутили, что таким способом Борис Иванович дает работникам ГРУ сигнал, что, мол, за этими посетителями следить не надо. За столом шла беседа. Я обычно задавал вопросы, Борис Иванович отвечал. Он прекрасно знал историю, философию и вообще все, что включает в себя понятие "цивилизация", соотнесенное с Центральноазиатским и Дальневосточным регионами. Он мог проконсультировать по иконографии, тем более, по трудным местам перевода с тибетского. Удивительно было слушать его о происхождении камней, применявшихся при поделке ритуальных предметов в Тибете. Так он считал, что коралл, так любимый тибетцами, был средиземноморского происхождения, лазурит — из Бадахшана, малахит — с Урала. Поведал он мне и о центрах бронзового литья буддийских статуэток (бурханов), особенно хорошо он отличал изделия из знаменитых литейных мастерских и кузниц Долоннора.

В общении был строг и отвечал только в рамках заданного вопроса, его, как говорится, никогда в беседе "не вело". Скорее это были сжатые интервью — комментарии на заданную тему.

Все время, в каждой беседе настоятельно рекомендовал изучать и свободно читать не только по — тибетски, но и по — английски, в то время как наши с Алексеевым знания в языках были слабы.

Принимал он нас всегда по одному.

Я начал ходить к Панкратову с декабря 1968 г., а Ю. Алексеев познакомился с Панкратовым, очевидно, на полгода раньше. Летом 1968 года Дандарон приезжал в Ленинград с аграмбой Гатавоном. Так вот, Бидия Дандарович, Гатавон и Юра, по инициативе Бидии Дандаровича, отправились к Панкратову в его квартиру на Стрелке Васильевского острова, которая находилась в доме слева от Библиотеки Академии наук. Встреча была любопытной. О ней мне рассказывали и Алексеев, и Дандарон. Панкратов скептически относился к философским познаниям в сфере буддизма бурятских лам. В свою очередь, Гатавон не предполагал, что европеец может превосходно знать восточные языки. Поэтому оба были приятно поражены: Панкратов — глубиной философской образованности Гатавона, а последний — свободным владением русского ученого разговорной речью на диалектах бурятского, монгольского и тибетского языков.

Коротко расскажу о моей первой встрече с Бидией Дандаровичем Дандароном.

В январе 1969 года Юрий Алексеев показывает мне цветной портрет Бидии Дандаровича, и, не говоря, кто это, просит переснять. Через несколько дней, 3 февраля, я захожу к Алексееву и застаю там Бидию Дандаровича.

5 февраля Бидия Дандарович и Ю. Алексеев приходят на ул. Мончегорскую, где я жил с женой Галиной. В момент, когда Алексеев и Галя вышли на кухню, я поднес Бидии Дандаровичу два тома дореволюционного издания Вл. Соловьева, заранее зная, что ему этот философ интересен. На одном из томов я сделал надпись в высоком стиле, как сейчас помнится, такого содержания: "Великому бодхисаттве, указывающему Путь к спасению". Бидия Дандарович глянул на меня иронично — удивленно, и я, наконец, решился: попросил указать препятствия к познанию истины. На большую определенность у меня не хватило духу. Вопросительный ответ его был для меня поразителен своей простотой и прямотой: "Вам нужно посвящение"?

7 февраля в квартире у Юры, на улице Щорса, я обратился к Бидии Дандаровичу: "Разрешите мне называть Вас Отцом", такова была формула просьбы о посвящении, и посвящение состоялось. Это было удивительно, сансара и нирвана слились неразличимо: Бидия Дандарович достал тибетский текст, он ныне хранится у меня, прочел его по — тибетски, попросил повторить мантру за ним и приложил текст к моей голове.

Далее начались восхитительные и многозначительные дни и месяцы неспешной ритуальной подготовки и первого созерцательного опыта. Прежде всего, надо было написать изображение идама. Прорисовку, сделанную Железновым и одобренную Бидией Дандаровичем, дал Алексеев. Затем — достать суксэ, бронзовые чашечки для жертвенника. Недельное рисование Ваджрасаттвы, светильник, портреты Дандарона и двух Учителей (Лубсана Сандана и Дорже Бадмаева). Так быстро собрался алтарь. Долго вытачивал четки из косточек черешни из консервированного компота: косточки обтачивал маленьким напильником на своем рабочем месте в Казанском соборе (тогда: Музей истории религии и атеизма) — на правом балконе над западным входом, если смотреть в сторону алтаря; так же, вручную, тонким сверлом просверливал дырки; камни: коралл, лазурит, малахит и янтарь уже были заранее подобраны; наконец, четки были готовы. Позже их освятит Учитель. И первые насыщенные часы практики — созерцание Ваджрасаттвы.