Чтение онлайн

Ножками дрыгает он на руках у гоя Михайлы.

Любит Михайло подчас пошутить с детворою еврейской:

— Ну-тка я вас, жиденят! — и кнутом замахнулся притворно.

Громко тогда закричали и Сорка, и Двейрка, и Чарна;

Хона однако не вскрикнул, не тронулся с места, а поднял

Сам кулачок свой на гоя, готовый ринуться в битву.

Молча Михайло стоял на месте, весьма удивленный,

После того покачал головой и промолвил негромко:

— Плохо, когда жиденята — и те бунтовать начинают!

— Он у меня герой, — отвечал Элиокум с улыбкой:

— Брось-ка его да ребят покатай в повозке немного. —

С криками снова уселись и Сорка, и Двейрка, и Чарна.

Хона за ними в повозку — и тронулись лошади с места.

— Ну, Элиокум, прощай, — сказала жена, — "До свиданья.

Хону вы мне берегите! Ты, Сорка, за брата ответишь!"

Дети еще не вернулись. Но вот закричал Элиокум:

— Будет! Пора и домой! Возвращайтесь! — Не очень охотно

Девочки слезли с повозки, — но все же отцу не переча.

Хона один уперся: вцепился он крепко в Михайлу,

Рот широко раскрыл и отчаянно дрыгал ногами.

Только ни ноги, ни рот не слишком ему пригодились:

Отдал приказ Элиокум — и мальчик был спущен на землю.

Чарна и Двейрка, его подхвативши, бежали проворно

К дому. Назад озираясь, вися на руках у сестренок,

С ними и Хона бежал, крича и мыча, как теленок.

Ноги его поджаты; хвостиком край рубашонки

Сзади торчит из прорехи, застегнутой слишком небрежно.

Хона кому был подобен в эту минуту?

Ягненку,

В поле бредущему следом за маткой. Пастух выгоняет

Мелкий свой скот; за ним, отставая, с протяжным блеяньем,

Скачут ягнята вдогонку, и хвостики их презабавно

Сзади по голеням бьются...

А лошади мчатся и мчатся,

Вот уж село миновали и по полю чистому едут;

Вот — и с пригорка спустились; из глаз сокрылась деревня;

Мельница только видна на холме; раскинувши крылья,

Точно гигантские руки, привет она шлет им прощальный.

Вот уж просторы полей окружили путников наших.

Вольная ширь кругом простерта в покое великом.

Скорби глубокой и тихой дух витает над степью:

Песня извечной печали, бездонной, безмолвной и горькой,

Повесть минувших событий — и темные тайны грядущих,

Будущих дней... И невольно тогда на уста человеку

Грустная песня приходит, и сердца тайник непостижный

Полнит собой, и печалит, и мир омрачает, как облак.

Сердце тогда защемит, а в глазах скопляются слезы.

Славой овеяна степь, и в сказаньях о давних народах,

Там, в отдаленных веках, на границе преданий и правды,

Древнее имя ее окутано облаком тайны.

Персы со скифами здесь воевали; здесь кочевали

Половцев дикие толпы, потом племена печенегов;

Кровь татарвы и казаков здесь проливалась обильно.

Кончены те времена, когда от границы Буджака [11]

Вплоть до Каспийского моря ширилось море другое —

Море сверкающих трав, благовоньем богатых. Бывало —

Хищное племя шатры разбивало у рек многоводных,

Диких коней усмиряло в степных неоглядных просторах...

Только могилы остались доныне: большие курганы.

Молча и грустно с курганов глядят изваянья; загадки

Замкнуты в камне холодном. Весны беззаботной потоки

Начисто смыли следы удалых наездников скифов;

Память о половцах диких развеяли ветры по степи;

Сечь [12] навсегда затихла; в бахчисарайской долине

Смолкли тимпаны и бубны; пространства степей необъятных

Блещут под влагой росы в золотых одеяньях пшеницы.

Прошлое дремлет в гигантских ему иссеченных могилах.

Только в печальные ночи, когда облака торопливо

Мчатся, сшибаясь, по небу, да туч блуждают обрывки,

Лунный же лик багровеет и падает, медью сверкая, —

Мнится: былые поверья опять облекаются плотью,

Вновь пробуждаются к жизни.

Встают из курганов гиганты,

Снова взирают на землю их удивленные очи.

Голосом трав шелестящих они повествуют о прошлом...

Слушают путники шепот, и пристально смотрят, и видят

Неба нахмуренный свод, суровые, темные тучи,

Дали, немые как тайна судеб, — и невольно их сердце

Смутной сжимается болью. И крадется в сердце желанье

Бодро вскочить на коня, в бока его шпоры вонзивши,

Мчаться степным бездорожьем, все дальше, туда, где с землею

Сходятся тучи ночные. И хочется путнику громко

Крикнуть, чтоб голос его разнесся от моря до моря,

Хочется воздух пустыни наполнить возгласом диким,

Чтобы спугнуть лебедей, чтоб услышали волки в оврагах,

Чтобы зверье из нор откликнулось воем далеким,

Чтобы утешилось сердце хоть слабым признаком жизни...

Тихо тогда запевает Михайло, и песня простая,

Грустью рожденная песня сердца печаль выражает.

Прост и уныл напев, однозвучный, тягучий, нехитрый.

Так над морским побережьем, так у днепровских порогов

Чайки безрадостно кличут: за возгласом — возглас протяжный.

Отзвук безрадостной доли, отзвук печали и плача.

Так и Михайло поет; Элиокуму в самое сердце

Скорбный мотив западает. Внятны в песне мужицкой

Сердца горячего слезы; ищет выхода сердце

Силам, скопившимся в нем неприметно, подспудно и праздно.

В песне унылой излить их — вот облегченье для сердца.

Песню казацкую пел Михайло. Внимал Элиокум;

Мир непонятный и чуждый являлся душе его мирной:

Пламя, убийства и кровь... И в даль смотрел он душою,

В смену былых поколений, тех, что когда-то мелькнули