Чтение онлайн

— Да нет, — пожал плечами Деннис.

— Так вот, мой отец не делал ничего такого, что делали отцы всех остальных ребят. Он никогда не ходил на охоту, не играл в карты, не удил рыбу, не пил и даже не курил. Он всегда сидел в гостиной нашего маленького дома и читал. При таких его качествах мы с братом хотели, чтобы его больше вообще никто не замечал, чтобы он вообще исчез. Я помню, Деннис, как говорила об этом с братом. Мы сидели на бревнах возле своего дома и мечтали. Мой брат хотел, чтобы мой отец навсегда исчез, и о нем все забыли. А я, представляешь, была такой дурой, что поддакивала ему. Ну конечно же, старший брат… А тут такой отец. И однажды он не вернулся вечером домой. Я помню, как беспокоилась мать, как равнодушно смотрел на нервно ходящую по гостиной маму, мой брат. И тогда я впервые поняла, что люблю своего отца, что люблю его не тогда, когда он есть рядом, а тогда, когда его нет. Я, конечно, понимала тогда, Деннис, что когда он вернется, я вновь разлюблю его, точнее, стану убеждать себя, что он мне безразличен. Итак, я впервые поняла, что горе может сделать человека выше. Я ловила себя на мысли, что мечтала о том, чтобы мой отец умер… Вот было бы здорово, — думала я, — если бы его убили бандиты. Но я тут же пугалась своих мыслей, все-таки любовь во мне была сильнее. Я вновь принималась ждать своего отца. Было уже очень поздно, хотя для меня теперь это не позднее время, что-то около двенадцати ночи. Но тогда в нашем городке никто из мужчин не позволял себе возвращаться домой после десяти. Отца все не было. Мать стояла во дворе и всматривалась в темноту. Она стеснялась пойти к кому-нибудь из соседей и попросить мужчин отправиться на поиски. И тут, когда мать уже совсем отчаялась ждать, появился отец. Он был в стельку пьян. Я впервые видела его таким. И больше никогда в жизни мне не приходилось видеть его пьяным. Меня тогда поразило спокойствие матери. Она не стала его укорять, что он вдребезги пьян. Не стала выяснять, где он так напился и с кем гулял. Она просто помогла ему раздеться и уложила в кровать. А я тогда сидела у зеркала и плакала. Я смотрела на свое отражение и абсолютно не была похожа на саму себя. Мне было стыдно, что я так думала о своем отце, стыдно, что могла желать его гибели. Но потом это все забылось. Я тебе первому рассказываю об этом, Деннис. Просто раньше меня об этом никто не спрашивал.

Деннис вспомнил свою мать. Вспомнил то, как они поссорились. И пусть разница между маленьким городком под Аделаидой и поместьем Эдем была огромной, он все равно почувствовал себя таким же потерянным в детстве, как и Тереза. Ведь, скорее всего, у ее матери и отца было больше времени заниматься ей, чем у его. Ведь даже в мыслях он, забывшись, называл свою мать Стэфанией. Настолько далека была она от него.

— Ты о чем-то думаешь? — спросила Тереза. — Ты не слушал меня?

— Да нет, наоборот, я слушал слишком внимательно. И сам вспомнил о своей матери.

— Она жива? — осторожно спросила Тереза.

— Конечно, — ответил Деннис, удивившись своему «Конечно».

— А-а. Я вспомнила, — засмеялась Тереза. Если ты еще не хочешь спать, то я расскажу тебе о том, как училась в школе. Ты можешь себе представить провинциальную школу в маленьком городке? Меня еще задолго до школы отец научил читать. Он не брал никаких учебников, а просто учил читать меня по газетным заголовкам. Он думал, что облегчит мне этим жизнь. Но вышло как раз наоборот. У нас, Деннис, была вообще странная семья. Мой брат уделял мне куда больше времени, чем родители. Хотя и их вниманием я обижена не была. В первый день занятий брат снизошел до того, что сам отвел меня в школу. Обычно ведь это делают родители, но мой брат с удовольствием вызвался показать мне место, где я буду мучаться не один год. Раньше мне казалось, что школа — это то же самое, что и дом. Это место для игр. Но оказалось совсем наоборот. Я это поняла, когда в первый же день наша учительница вызвала меня перед всем классом и отлупила линейкой по ладони, а потом поставила в угол до большой перемены. Не помню уже ее настоящего имени, помню, все ее звали за глаза «кошечкой». Это была молодая учительница — лет двадцать — двадцать пять, не больше. Но тогда она казалась мне ужасающей старухой. Волосы у нее были темно-рыжие. Щеки розовые и темно-красный неменяющийся лак на длинных ногтях. А лакированные туфли на высоком каблуке и красное платье в белую полоску… Ты себе представить не можешь, Деннис, как она шикарно смотрелась в нашем захолустье. Она очень была похожа на обертку мятной конфетки. Да и пахло от нее, честно говоря, как от карамельки. Она жила в доме напротив нас. Снимала там квартиру. Придя в класс, она написала свое имя на доске печатными буквами и гордо заявила, что приехала из самой Аделаиды. Представляешь, что это для нас значило? Наверное больше, чем сейчас для меня значит Сидней и Мельбурн вместе взятые. Для начала учительница стала читать нам вслух про кошек. Отсюда и пошла ее кличка. Ее кошки вели друг с другом длинные беседы, ходили в нарядных платьицах и жили на кухне в теплом домике под печкой. К тому времени, как «миссис Кошка» позвонила в аптеку и заказала пилюли из сушеных мышей в шоколаде, весь класс прямо-таки корчился от смеха, особенно я. А учительнице видно было невдомек, что ее ученики, мальчишки — сыновья фермеров и девчонки в простых платьицах — все, кто едва научившись ходить, знает жизнь уже лучше ее, не очень-то восприняли урок изящной словесности. Дочитав до конца, она сказала: «Какая милая сказка, дети, не правда ли!» Потом она подошла к доске, огромными печатными буквами написала весь алфавит и, обернувшись к классу, спросила: «Кто знает, что это такое?» Знали почти все, потому что в нашем классе было довольно много второгодников. Наверно, «Кошечка» выбрала меня потому, что знала как меня зовут. Ведь мы жили по соседству. Когда я стала читать все буквы подряд, между бровей у нее появилась чуть заметная морщинка. Потом она заставила меня прочитать вслух полбукваря и биржевой бюллетень. Убедившись, что я грамотная, она посмотрела на меня с легким отвращением. Она велела передать моему отцу, чтобы он меня больше не учил, иначе это повредит моим школьным занятиям.

— Но он меня ничему не учил, — удивилась я.

Она слегка улыбнулась и покачала головой, явно мне не веря.

— Отцу некогда меня учить, — прибавила я, — он всегда такой уставший, что когда сидит в гостиной, то только читает.

— Если не он, то кто же тогда учил тебя? — удивилась учительница. — Ведь кто-то учил? Ведь не с пеленок ты можешь читать газеты?

— Да нет, в самом деле, — опять ответила я ей, — я умею читать с пеленок.

— Не будем все же давать волю фантазии, — сказала мне она, — и передай отцу, чтобы больше тебя не учил, а теперь — садись.

Я пробормотала, что прошу прощения, села на свое место и начала думать, в чем же мое преступление. Я никогда не училась читать нарочно, просто это само собой выходило. Я каждый день копалась в газетах, очевидно подражая взрослым. И отец, заметив, что я сижу с газетой в руках, в шутку спросил, умею ли я читать. А я уже тогда выучила несколько букв и как-то само собой это пришло. Если разобраться, то чтение пришло ко мне само собой, все равно как сама собой я научилась не глядя застегивать сзади лифчик. Но это, Деннис, было уже куда позже.

— Да, Тереза, не завидую я первой твоей учительнице. У нее был не очень-то хороший класс.

— Это у нашего класса была слишком занудливая учительница, — возразила ему Тереза. — Ребята у нас как раз были очень веселые. Я — самая занудная из всех ее учениц. Можешь мне поверить. Но я однажды чуть было не поучаствовала в одной из самых веселых авантюр, которая произошла в нашем городке.

— И я как раз тоже авантюрист, — сказал Деннис. — Так что можешь рассказать, может когда-нибудь и пригодится.

— Да нет, ты уже слишком стар для этого, Деннис, может быть только твоим детям это понравится.

— Я еще не настолько стар, чтобы иметь детей.

— Можешь смотреть на себя с какой угодно стороны. Однажды наши мальчишки решили проучить сестер Мэйком — двух старых дев. Они жили в единственном на весь наш городок доме с огромным подвалом. Про них говорили, будто они поселились в нашем городке еще в двадцатые годы. Их привычки всех нас удивляли, и никто не понимал, зачем им понадобился такой огромный подвал. Но он им наверно был нужен, и подвал был вырыт. И остаток жизни они только и делали, что выгоняли оттуда новые и новые поколения местных ребят, которые играли там в различные военные игры. Мало того, что по своим привычкам эти сестры были несносными. Они стали к старости ко всему еще и совершенно глухими. Одна из них в этом решительно не хотела признаваться и поэтому жила в мире безмолвия. Но ее сестра была слишком любопытная и завела себе слуховую трубку. И такую большую, что мой брат сказал, а я в это поверила, что эта труба от старого граммофона, который сестры привезли с собой в наш городок в двадцатые годы. Ребята все это знали и помнили. Они помнили все обиды, нанесенные этими старыми сестрами. Настал день всех святых. И вот несколько ребят дождались, пока обе старухи уснули крепким сном. Пробрались к ним в гостиную и потихоньку перетащили оттуда в подвал всю мебель. Наутро весь городок проснулся от вопля старшей из сестер.

«Я их слышала, — кричала она, — грузовик подъехал к самым дверям, и они топали как взбесившиеся лошади. Теперь они, наверное, уже в Аделаиде».

Все, посмеиваясь, смотрели на старуху, ведь всему городку было известно, что она абсолютно глуха. Но ее сестра была уверена, что мебель похитили местные туземцы.

«Они были такие черные», — говорила она.

Была вызвана и местная полиция. Они осмотрели место происшествия и сказали, что это работа своих. И тогда старшая из старух сказала, что да, в самом деле она слышала, как в их доме ночью слышались голоса с местным выговором. Старухи, не доверяя полицейским, потребовали привести на место собак-ищеек. На меньшее они были не согласны. И пришлось бедных собак вести с самой Аделаиды. Когда пустили собак по следу, то они от парадного крыльца сразу же кинулись вокруг дома и стали лаять на дверь, ведущую в подвал. Полицейские три раза проводили их к парадному крыльцу и отпускали. И все три раза, долго не колеблясь, собаки бежали к подвалу. Тогда, наконец, они догадались. К полудню никто из ребят уже не появлялся на улице босиком, и никто не снимал башмаков, пока собак не увезли. Веселье как-то очень быстро закончилось, а мне навсегда запомнилась мебель, которую спрятали в подвале.

— У меня не было такого детства, — сказал Деннис. — Оно прошло слишком чинно.

— А где ты вырос? — спросила Тереза.

— Я в Эдеме.

— Ты спустился из рая? — улыбнулась девушка. — Даже я не настолько проста, чтобы в это поверить.

— Эдем — называется наше родовое поместье.

— Честно говоря, Деннис, ты не похож на светского хлыща.

— А я и не стремлюсь к этому. Вот уже несколько лет, как я поссорился с матерью и не получаю от нее денег.

— Сочувствую, — сказала Тереза. — Но сказать, что ты сильно бедствуешь — я не решусь.

— Я разбогател совсем недавно, — вздохнул Деннис. — А до этого зарабатывал полетами на своем маленьком самолете.

— И откуда же к тебе пришли деньги? С неба что ли свалились.

Деннису хотелось рассказать про сокровища, поднятые со дна океана. Про смерть Сильвии. Про Роберта. Но он понял, что та не воспримет сейчас его рассказ. Ведь они сидели на балконе двадцатого этажа современного отеля. Под ними пылал огнями ночной Мельбурн. Ведь даже самому Деннису казались нереальными его недавние приключения. Казалось, что Сильвия погибла очень давно, что с Робертом они говорили в последний раз с полгода тому назад. Не меньше. Можно было пройти вновь, набрать не глядя кнопки телефона и на том конце провода отозвалась бы мать.

Но Деннис не хотел сам первым преодолеть тот барьер, который разделял их. Можно было позвонить Роберту. Но что бы это изменило в его жизни? Ровным счетом — ничего. Оставалось только ждать и надеяться, что новая авантюра увлечет его, закружит, наполнит жизнь смыслом.

— Это в самом деле рай, — сказал Деннис, — настоящий Эдем.

— Ты можешь его мне описать?

— А попробуй сделать это сама, — предложил ей Деннис.

Тереза задумалась.

— Я бы хотела видеть его таким: мраморные фонтаны, широкие аллеи, множество диких, но ручных зверей, гуляющих на свободе. И все аллеи ведут к дому. Он большой, с огромными окнами. Сверкающее стекло. Красная черепица. Такая же как на домах колониальных времен. А возле дома обязательно должен ждать меня ты. Обязательно на черной лошади верхом. В этом саду никогда не идут дожди, разве что по ночам, чтобы стучать по крыше, убаюкивая людей. В этом доме никогда не говорят о грустном и о делах. Там звучит музыка. Тропинки там никогда не зарастают травой, а деревья не нужно подрезать.