Чтение онлайн

— Я не могу жить без вас, Франсуаза! — крикнул он. — Я самый одинокий человек в мире, словно живущий на вершине высокой горы, где кругом нет никого. Кто мой друг? На кого я могу положиться? Одни стоят за церковь, другие за свои семьи; большинство за самих себя. Но кто из них совершенно бескорыстен? Вы мое лучшее "я", Франсуаза, вы мой ангел-хранитель. То, что говорит преподобный отец, совершенно верно: чем ближе я к вам, тем дальше от всего дурного. Скажите, Фрасуаза, любите вы меня?

— Я люблю вас в течение многих лет, государь, — произнесла она тихим, но ясным голосом, голосом женщины, ненавидящей кокетство.

— Я надеялся на это, Франсуаза, и все же дрожу весь, с головы до ног, когда слышу от вас эти слова. Я знаю, что ни богатство, ни титул не привлекают вас, и ваша душа тянется больше к монастырю, чем к дворцу. Но я прошу вас остаться здесь и царствовать. Согласны ли вы быть моей женой, Франсуаза?

Итак, момент действительно наступил. Она помолчала минуту, только одну минуту, прежде чем сделать последний решительный шаг; но даже эта короткая заминка была слишком длительной для нетерпения короля.

— Согласны вы, Франсуаза? — вскрикнул он, и страх зазвучал в его голосе.

— Да сделает меня Бог достойной такой чести, Ваше Величество! — произнесла она. — Клянусь, что если я проживу еще столько же времени, то употреблю каждый миг моей жизни на то, чтобы сделать вас счастливее.

Она стала на колени, и король, продолжая держать ее руку, опустился также.

— А я клянусь, — промолвил он, — что, если также проживу еще столько же времени, вы будете отныне и навсегда единственной женщиной для меня.

Быть может, м-ль Нанон, наперсница г-жи де Ментенон, узнала кое-что об этом свидании или отец Лашез с проницательностью, свойственной его ордену, пришел к заключению, что гласность — лучшее средство заставить короля исполнить свое намерение, — но как бы то ни было, на следующий же день при дворе стало известно, что старая фаворитка снова в немилости и что речь идет о браке между королем и гувернанткой его детей. Это известие, шепотом передаваемое при "petit lever", подтвердилось на "grand entree" и стало предметом общего разговора к тому моменту, когда король вернулся из часовни. Яркие шелка и шляпы с перьями отправились снова в шкафы и ящики, и возвратились из изгнания темные кафтаны и скромные дамские наряды. Скюдери и Кальпернеди уступили место молитвеннику и св. Фоме Кемпийскому, а Бурдалу, в продолжение недели проповедовавший пустым скамьям, увидел свою часовню битком набитой усталыми, скучающими придворными и дамами со свечами в руках. К полудню новость облетела весь двор, за исключением г-жи де Монтеспань. Встревоженная отсутствием любовника, она осталась у себя в комнате в высокомерном уединении, ничего не подозревая о свершившемся. Многим хотелось бы передать ей эту новость, но за последнее время король стал так изменчив, что никто не решался приобрести себе смертельного врага в той, которая, быть может, через несколько дней будет снова держать в своих руках жизнь и судьбу всего двора.

Людовик, по прирожденному эгоизму, так привык смотреть на всякое событие только со стороны, касающейся лично его, что ему и в голову не могло прийти, чтобы многострадальная семья, всегда покорно выполнявшая все требования, осмелилась что-либо возразить против нового решения монарха. Поэтому он очень удивился, когда после полудня брат короля, попросив у него частную аудиенцию, вошел к нему в комнату не со свойственным ему смиренным видом и без обычной любезной улыбки, а мрачно насупившись.

Монсье представлял странную пародию на своего венценосного брата. Он был ниже него, но благодаря громадным каблукам казался высокого роста. В лице его не было привлекательности. Монсье был толст, ходил несколько вперевалку и носил громадный парик, длинные букли которого падали ему на плечи. Лицо его было длиннее и смуглее, чем у короля, нос выдавался сильнее, но глаза у него были такие же, как и у брата: большие, карие, унаследованные ими обоими от Анны Австрийской. У него не было простого и вместе с тем величавого вкуса, которым отличалась одежда монарха; платье его было увешано развевающимися лентами, шелестевшими на ходу; громадные пучки шелка совершенно закрывали ноги. Кресты, звезды, драгоценности и знаки отличия были разбросаны по всей одежде; широкая голубая лента ордена Св. Духа красовалась на его камзоле; на конце большой бант этой ленты служил ненадежной поддержкой осыпанной бриллиантами шпаге. Такова была фигура, подкатившаяся к королю, держа в руке шляпу со множеством перьев. Умом, как и наружностью, он представлял собою комичную копию монарха.

— Что это, Монсье, сегодня вы как будто не так веселы, как обычно? — с улыбкой проговорил король. — Одежда у вас, правда, ярких цветов, но чело омрачено. Надеюсь, что "мадам" и герцог Шартрский здоровы?

— Да, они здоровы, Ваше Величество, но печальны, как и я и по той же причине.

— Вот как. А в чем дело?

— Нарушал ли я когда-либо мой долг младшего брата, Ваше Величество?

— Никогда, Филипп, никогда! — говорил король, любезно кладя руку на плечо брата. — Вы даете превосходный пример моим подданным.

— Так почему же вы желаете оскорбить меня?

— Филипп!

— Да, государь, повторяю — оскорбить. Мы королевской крови, как и наши жены. Вы женились на испанской принцессе, я — на баварской. Это было снисхождение, но я все-таки обвенчался с ней. Моя первая жена была английская принцесса. Как можем мы принять в нашу семью, вступавшую в такие союзы, женщину, вдову горбуна-поэта, сочинителя пасквилей, имя которого стало притчей в языцех всей Европы!

Король в изумлении смотрел на брата, но при этих словах удивление сменилось гневом.

— Клянусь честью! — крикнул он. — Клянусь честью, я только что говорил, что вы превосходный брат, но боюсь, что заключение мое было немножко преждевременным. Итак, вы осмеливаетесь идти против дамы, избранной мною в жены?

— Да, государь.

— А на каком основании?

— По праву семейной чести. Ваше Величество, настолько же касающейся меня, как и вас.

— Неужели же вы до сих пор не научились, что в этом государстве я — единственный источник чести и что всякий, кого почту я, тем самым становится достойным уважения? Если бы я взял нищую с улицы Пуассоньер, то и тогда смог бы поставить ее на такую высоту, что самые знатные вельможи должны были бы преклониться перед нею. Разве вы этого не знаете?

— Нет, не знаю! — прокричал брат короля с упрямством слабого человека, выведенного из себя. — Я считаю это оскорблением мне и моей жене.

— Вашей жене? Я очень уважаю Шарлотту-Елизавету Баварскую, но чем она выше женщины, дедушка которой был дорогим другом и товарищем по оружию Генриха Великого? Довольно. Я не унижусь до того, чтоб разговаривать с вами об этом. Уходите и не являйтесь ко мне, пока не научитесь не вмешиваться в мои дела.

— И все же моя жена не будет знаться с ней, — насмешливо проговорил Монсье.

Король порывисто бросился к нему; тот повернулся и исчез из комнаты настолько поспешно, насколько позволяли ему неуклюжая походка и высокие каблуки.

Но королю не суждено было испытать покоя в этот день. Если вчера друзья г-жи де Ментенон собирались около нее, то сегодня действовали враги. Брат короля только что исчез, как в комнату поспешно вбежал юноша, на богатой одежде которого виднелись следы скачки по пыльной дороге. Это был молодой человек, бледный, с каштановыми волосами; в чертах лица его угадывалось сходство с королем; исключением был нос, изуродованный в детстве. При виде его лицо короля прояснилось, но снова нахмурилось, когда юноша, бросившись вперед, упал на колени.