Чтение онлайн

— Вот мой «Мнимый Астролог».

— Хорошо. Это годится.

Корнель принялся за чтение комедии. Г-жа де Ментенон своими белыми нежными пальчиками перебирала разноцветный шелк для вышивания. По временам она посматривала на часы и затем переводила взгляд на короля, откинувшегося в кресле и закрывшего лицо кружевным платком. Часы показывали без двадцати минут четыре, но она отлично знала, что перевела их на полчаса назад и что теперь в действительности уже десять минут пятого.

— Остановитесь! — вдруг вскрикнул король. — Тут что-то не так. В предпоследнем стихе есть ошибка.

Одной из слабостей короля было то, что он считал себя непогрешимым критиком, и благоразумный поэт соглашался со всеми его поправками, как бы нелепы они ни были.

— Который стих, Ваше Величество? Истинное счастье, когда человеку указывают его ошибки.

— Прочтите еще раз это место. Корнель повторил.

— Да, в третьем стихе один слог лишний. Вы не замечаете, мадам?

— Нет, но я вообще плохой судья.

— Ваше Величество совершенно правы, — не краснея, согласился Корнель. — Я отмечу это место и исправлю его.

— Мне казалось, что тут ошибка. Если я не пишу сам, то, во всяком случае, слух у меня тонкий. Неверный размер стиха неприятно царапает. То же самое и в музыке. Я слышу диссонанс, когда сам Люлли не замечает его. Я часто указывал на ошибки в его операх, и мне всегда удавалось убедить его, что я прав.

— Этому готов охотно верить, Ваше Величество. Корнель взялся снова за книжку и только что

собрался читать, как кто-то сильно постучался в дверь.

— Его превосходительство г-н министр Лувуа, — доложила Нанон.

— Впустите его! — ответил Людовик. — Благодарю вас за прочитанное, Корнель, и сожалею, что должен прервать чтение вашей комедии ради государственного дела. Может быть, в другой раз я буду иметь удовольствие дослушать и конец.

Он улыбнулся милостивой улыбкой, заставлявшей всех приближенных забывать его недостатки и помнить о Людовике как олицетворении одного величия и учтивости.

Поэт с книгой под мышкой выскользнул из комнатки в тот момент, когда туда с поклоном входил знаменитый министр, человек внушительного вида, высокий, в большом парике, с орлиным носом. Манеры его отличались подчеркнутой вежливостью, но на высокомерном лице слишком ясно отражалось презрение к этой комнате и к той женщине, которая жила здесь. Она отлично знала отношение к ней министра, но полное самообладание удерживало ее выказать это словом или жестом.

— Моя квартира сегодня удостоилась особой чести, — произнесла она, вставая и протягивая руку министру. — Не соблаговолите ли, мсье, сесть на табуретку, так как в моем кукольном домике я не могу предложить вам ничего более подходящего? Но, может, я мешаю, если вы желаете говорить с королем о государственных делах? Я могу удалиться в свой будуар.

— Нет, нет, мадам! — возразил Людовик. — Я желаю, чтобы вы остались здесь. В чем дело, Лувуа?

— Приехал курьер из Англии с депешами. Ваше Величество, — ответил министр, покачиваясь своей тяжеловесной фигурой на трехногой табуретке. — Дела там очень плохи, и поговаривают даже о восстании. Лорд Сандерлэнд запрашивает письмом, может ли король рассчитывать на помощь Франции, если голландцы примут сторону недовольных. Разумеется, зная мысли Вашего Величества, я не колеблясь ответил согласием.

— Что вы такое наделали?

— Я ответил, что может. Ваше Величество. Король Людовик вспыхнул от гнева и схватил каминные щипцы, словно намереваясь ударить ими министра. Г-жа де Ментенон вскочила с кресла и успокаивающим движением дотронулась рукой до локтя короля. Он бросил щипцы, но глаза его горели по-прежнему гневно при взгляде на Лувуа.

— Как вы смели! — кричал он.

— Но, Ваше Величество…

— Как вы смели, говорю вам. Как? Вы осмелились дать ответ на подобного рода вопрос, не посоветовавшись со мной. Сколько раз мне говорить вам, что государство — это я, я один; что все должно исходить от меня и что я ответствен только перед Богом. Что вы такое? Мой инструмент, мое орудие. И вы осмеливаетесь действовать без моей санкции?

— Я полагал, что предугадываю ваши желания, государь, — пробормотал Лувуа. Все его высокомерие исчезло, а лицо стало таким же белым, как его манишка.

— Вы должны не гадать о моих желаниях, сударь, а справляться о них и повиноваться им. Почему я отвернулся от моего старинного дворянства и передал дела королевства людям, фамилии которых никогда не упоминались в истории Франции, подобным Кольберу и вам? Меня осуждали за это. Когда герцог Сен-Симон в последний раз был при дворе, он заявил, что у нас буржуазное правление. Так оно и есть. Но я сознательно стремился к этому, зная, что вельможи имеют свой собственный образ мыслей, а для управления Францией я не желаю иного образа мыслей, кроме своего собственного. Но если мои буржуа начнут получать письма от иностранных посланников и сами давать ответы посольствам, то я действительно достоин сожаления. В последнее время я наблюдал за вами, Лувуа. Вы становитесь выше вашего положения. Вы берете на себя слишком много. Смотрите, чтобы мне не пришлось еще раз напоминать вам об этом.

Униженный министр сидел совершенно подавленный, с опущенной на грудь головой. Король еще некоторое время, нахмурившись, бормотал что-то про себя, но затем лицо его постепенно начало проясняться. Припадки гнева монарха бывали обыкновенно так же коротки, как сильны и внезапны.

— Задержите курьера, Лувуа! — наконец проговорил он спокойным тоном.

— Да, Ваше Величество.

— А завтра на утреннем совете мы посмотрим, какой ответ послать лорду Сандерлэнду. Может быть, лучше не давать слишком больших обещаний с нашей стороны. Эти англичане всегда были у нас бельмом на глазу. И если бы можно было оставить их среди туманов Темзы, чтобы они занялись междоусобиями в продолжение нескольких лет, то мы могли бы за это время свободно справиться с нашим голландским принцем. Их последняя междоусобица длилась десять лет, и следующая может продолжаться столько же времени. А до тех пор мы могли бы отодвинуть нашу границу до Рейна.

— Ваши войска будут готовы в тот день, как вы отдадите приказ, государь.

— Но война стоит дорого. Я не желаю продавать дворцовое серебро, как пришлось сделать в последний раз. Каково состояние казначейства?

— Мы не очень богаты, государь. Но есть один способ довольно легко раздобыть деньги. Сегодня утром был разговор насчет гугенотов и возможности их дальнейшего пребывания в католическом государстве. Если, выгнав их, отобрать в казну имущество еретиков, Ваше Величество станет сразу богатейшим монархом из всего христианского мира.

— Но сегодня утром вы были против этой меры, Лувуа?

— Я не продумал тогда достаточно этого вопроса, государь.

— Вы хотите сказать, что отец Лашез и епископ еще не успели тогда добраться до вас, — резко заметил Людовик. — Ах, Лувуа, я не напрасно прожил столько лет среди придворных и научился кой-чему. Шепните словечко одному, потом другому, третьему, пока это слово не дойдет до ушей короля. Когда мои добрые отцы церкви решаются что-нибудь проделать, я повсюду вижу их работу, как следы крота по взрытой им земле. Но я не пойду навстречу их заблуждениям, и гугеноты все-таки остаются подданными, ниспосланными мне Богом.

— Я вовсе и не хочу, чтобы вы поступили так, Ваше Величество, — смущенно проговорил Лувуа. Обвинение короля было настолько несправедливо, что он не мог даже ничего возразить.

— Я знаю только одного человека, — продолжал Людовик, взглянув на г-жу де Ментенон, — не имеющего никаких честолюбивых замыслов, не стремящегося ни к богатству, ни: к почестям и настолько неподкупного, что он не может изменить моим интересам. Потому-то я так высоко ценю мнение этого человека.

Говоря так, он смотрел с улыбкой на г-жу де Ментенон; министр также бросил на нее взгляд, выражавший зависть, терзавшую его душу.