Изгой
Шрифт:
Немудреное сооружение, которое использовалось с давних времен, только творчески переработанное. Своего рода знакомые по всем военным фильмам 20-го века противотанковые «ежи», в которые превращалась связка из трех кольев. Такие рогатки, установленные вплотную к друг к другу, да с наброшенными и переплетенными веревками становились для любой конницы непреодолимым препятствием, особенно когда за ними располагались стрелки с убойными фузеями, что стреляли втрое дальше обычных степных луков. Да и конь со всадником гораздо большая мишень, чем вставшие на колено стрельцы.
Юрий был не просто приятно удивлен, скорее ошеломлен тем преимуществом, что показала пуля Нейслера перед луком. Татарская конница, попав под точные залпы всегда несла большие потери и сразу откатывалась, что днем, что теперь ночью…
– Солеварни пограбили подчистую, княже. А вот Бахмутский городок взять не смогли – донцы отбились. Обоз сюда идет, к броду – ногаев в охранении четыре сотни, не больше. Орда ушла дальше на полдень, только пыль столбом стоит. Думаю, скоро повернет обратно и с востока нагрянет на кальмиуские городки.
Глаза Грицая возбужденно блестели, ноздри хищно раздувались от предвкушения скорого боя. Еще бы – любимое для всех запорожских и донских казаков занятие начиналось – лозунг как у большевиков, о котором однажды прочитал в книге про знаменитого гуляй-польского анархиста Нестора Махно – «грабь награбленное»!
Осада Славянска и Торского городища не продлилась и суток – татары категорически не пожелали нести жутких потерь от дальнобойных пуль. Тем более, что «коварные урусы» их сознательно спешивали, а такое для кочевников смерти подобно. Остаться даже без заводных коней в разбойничьем набеге – жуткая перспектива. Ведь уйти от неминуемой погони казаков, что быстро собирались в полусотни и сотни, станет для налетчиков крайне затруднительным делом.
Так что ногаи предпочли не рисковать, ушли на юг, или «полуденную сторону», даже толком не ограбив селения – добычу увозить было не на чем. Все повозки и телеги жители угнали в лес или в крепости, благо имели на это несколько часов времени из-за раннего предупреждения, ведь все увидели сигнальный дым с кряжа.
Отряд для вылазки вывели из двух крепостей изрядный – более двух сотен всадников, полторы сотни посаженных в седла стрельцов, «ездящей пехоты», с коноводами. И двинулись на юго-восток, к Бахмутскому городку, где стояли солеварни. Но получив донесение от высланной далеко вперед казачьей сторожи, отошли к бродам у будущей Дружковки. Степь только на первый взгляд большая и ровная, но удобных маршрутов для больших возов с добычей и привязанных к ним пленников не так и много.
Вот здесь и решили перехватить караван с невольниками и награбленным у них имуществом. Засаду организовали быстро, отведя лошадей в балки и оставив на коноводов. Заняли огневые позиции, отправив вперед казаков – нужно было заманить авангард татар в подготовленную ловушку, и тем самым, значительно ослабить воинство «людоловов».
– Скачут, княже! Охоту на наших устроили!
– Ничего, сами скоро дичью станут!
До полусотни татар гнались за десятком казаков – Грицай играл с ними в смертельно опасное занятие, стараясь сильно не отрываться от преследующих крымчаков. И тем самым распаляя их призраком скорой победы в успешной погоне, в которой азарт зачастую затмевает рассудок. И глаза уже не видят ничего вокруг, кроме удирающей добычи.
Разбрасывая мириады брызг в стороны, казаки на полном скаку влетели в Кривой Торец, обмелевший в это жаркое время. И припустили на взгорок, не оборачиваясь на радостный визг татар, что почти их настигли. Вот только рано степняки обрадовались, не подозревая что здесь для них притаилась неумолимая смерть.
– Огонь!
Команды можно было не подавать, стрельцы нутром чувствовали, когда следует открыть стрельбу. Берега окутал густой пороховой дым – палили из-за камышей и кустов, и главное со стороны пригорка, что закрывал татарам бегство назад, к видимому вдали каравану.
Степняки попали в классический «огневой мешок», вырваться из которого удалось немногим. Их тут же бросились преследовать казаки, настигая самых нерасторопных ногаев и безжалостно их рубя. А стрельцы уже строились в колонну, мимоходом добивая подранков – «людоловы» в невольники не годились, так что пощады лучше не давать.
– Ружья зарядить! Шагом марш!
Отдав команду, Юрий быстро пошел рядом с вытянувшейся колонной. Теперь нужно было поторопиться, благо у татар царило полное замешательство. А оставшиеся за спиной нестроевые уже принялись собирать трофеи – и первым делом извлекать из трупов людей и лошадиных туш дорогой и жутко дефицитный свинец. Убитых татар вскоре обдерут до нитки – в хозяйстве все сгодится, особенно почти задарма.
Жаль, что годного оружия на продажу у них ничтожно мало – сабли одна на троих, а дорогие османские дальнобойные луки встречались совсем редко, один на сотню. Но продать их можно было рублей по тридцать каждый, не торгуясь – брали сразу, вырывая из рук, и дворяне, и калмыки. Да и бил такой лук далеко, почти как коническая пуля. Вот только редок у нищих ногаев чрезвычайно из-за своей дороговизны. Ведь не крымские татары, что на перекупке рабов сколачивали большие состояния.
Между тем ситуация для степных разбойников резко ухудшилась – с востока и юга стали приближаться клубы пыли. Юрий поначалу мысленно пожалел, что ринулся к каравану пешим строем, и хотел было отдать команду перестроиться из колонны в каре. Однако татары первыми разглядели в приближающихся всадниках разъяренных запорожских и донских казаков. Будучи атакованными с трех сторон, понеся у реки жестокие потери от ружейного огня, у «людоловов» не выдержали нервы – рассыпаясь по степи, они бросились в паническое бегство, настигаемые преследователями.
Везде происходили конные сшибки, но перевес в силах был на стороне казаков – степняков безжалостно истребляли. А Юрий вздохнул с нескрываемым облегчением – заполученный богатейший трофей целиком достался ему и делить ни с кем не придется. Ибо принятая в степи казачья традиция гласила – то что в бою взято, то свято!
Юрий цепким взглядом рассматривал длинную вереницу возов, повозок и телег, нагруженных грудами награбленного добра, и привязанной к ним скотиной. На освобожденных от неволи людей Галицкий не обращал внимания, а мысленно прикидывал как этим всем разумно распорядиться. Останавливая порой взгляд на больших чугунных котлах и двух небольших орудийных стволах – не помогли чумакам защитить солеварни московские большие пищали – а так именовали здесь эти пушки. И громко приказал, чтоб все освобожденные полоняники услышали его команду:
– Обоз гнать за реку. Полон может идти по домам!
– Как же так, благодетель?! Там добро наше навалено?!
– Имущество ваше уже татарское было, когда мы его отбили! А вы его ни уберегли, ни защитили, – отрезал Юрий поползновения чумака с вислыми усами, что растерянно на него взирал.
– Так что не хрен тут вопить, что-то вы на татар и ногаев не роптали, покорно шли за ними на веревках, как бараны. Если бы не мы, то через месяц вами торговали на невольничьих рынках Бахчисарая и Гезлева. Так что судьбу благодарите, что мы вас отбили! Добро еще раз получите, раз живы остались и домой вернетесь. Оно дело наживное!
– Кормилец! Мужа убили, меня с детками в полон взяли, – закричала женщина, обнимая двух ребятишек, близнецов лет пяти от роду. – Как мы выживем, коли наше добро ты себе взял?!
– Я на саблю татарскую добычу взял, мои стрельцы кровь проливали, некоторые живота своего лишились – а у них тоже и семьи, и детки, – Галицкий ожесточился сердцем. Еще полгода тому назад он бы заплакал рядом с этой несчастной, и сам бы ее наделил из собственного кармана. Но пройдя круги ада, рабства и московской дыбы, Юрий уже иначе смотрел на этот жестокий мир со своими правилами.