Изгой
Шрифт:
Юрий взвыл от боли, кнут ожег его по плечам. Задергался, беспомощно вися – плечи горели адовым огнем. Хрипло завыл и выплюнул слова, помня напутствие архимандрита.
– Сука ляшская! Ты вор! Сам хороняка притаившаяся. Я в остроге от ляхов скрывал тайну оружия, а ты о ней, шпынь ненадобный проведал! Панам хотел все выдать и теперь пытками секрет оружия из меня вымогаешь, чтоб схизматикам проклятым выдать!
В подземелье нависла звенящая тишина – лица приказных побледнели, это стало заметно. Обвинение, брошенное в лицо всемогущего боярина было убийственное – все осознали мгновенно. В том числе и сам Матвеев, в ярости закричавший палачу:
– Жги!
Кнут щелкнул и прошелся по спине – но странно, боль от удара была не резкой и ошеломительной, а слабой, и совсем не надрывной. Палач либо промахнулся, либо ударил чуть-чуть, стараясь не причинить жертве страданий. И Юрий решил воспользоваться моментом:
– Меня татары пытали – зри крест вырезанный у моего сердца! Я им ничего не сказал, и тебе предателю не скажу! Ты Русь святую ляхам давно за десять тысяч злотых продал, обещал им тайну оружия поведать! Бороду на ляшский манер постриг и их поганые одеяния надел – тьфу на тебя, хороняка, вор и изменник!
– Жги! Жги!! Жги!!!
Кнут защелкал – Юрий завыл и задергался. Опять же боль была слабой, но она все же имелась, хотя палач явно жалел его. Видимо, на «заплечных дел мастеров» и приказных людей его горячее обвинение боярина принесло определенное впечатление.
«А дьяк как в спину боярина злорадно смотрит, будто кинжалом собрался ударить. И палачам знак рукой дает – ладонью на пол показывая. Подьячий строчит с высунутым языком – все мои обвинения в адрес боярина тщательно записывает, тут гадать не надо. Теперь надо себя из дерьма вытащить, а боярина там и утопить!»
– Государю нашему Федору Алексеевичу все секреты воинские расскажу без утайки, как и надлежит! Божьей милостью патриарху Московского и всея Руси святейшему Иоакиму тайну открою!
Но не тебе изменнику подлому, Артамошке Матвееву, рода низкого сквернословцу, пердуну, бегуну и сутенеру! Что польскую одежду напялил шут гороховый, русской уже брезгуешь, паршивец, нос от нее воротишь, нечестивец! Срамник!
Побагровевший Матвеев соскочил с кресла и подскочил к висящему Юрию, больно схватил его за подбородок, рванул – в пальцах остался клок волосков. Заорал прямо в лицо:
– Я роду знатного, холоп! Ты сам срамник, пес безродный! Я с поляками в сражениях бился….
– Теперь им сейчас служишь преданно, зрадник! Я из княжеского рода королей Галицких. У меня две грамоты королевских в тайном месте хранятся с золотыми печатями хрисовулами! Их я патриарху отдам, государю Федору Алексеевичу, а не тебе псина подзаборная! Тьфу на тебя! Смерд из грязи к трону подобравшийся!
– Ты княжеского рода?! Лжа!!!
Глаза Матвеева округлились, и тут смачный плевок попал прямо в них. Затем еще один, на этот раз кровавая слюна потекла по седой бороде. Боярин снова схватил его за подбородок, но вот подлого удара не ожидал – изогнувшись и дернувшись, Юрий нанес ему удар коленом. Этого хватило – Артамона унесло на каменный пол. Терять больше было нечего, и Юрий заорал во весь голос:
– У тебя нет приказа государя Алексея Михайловича, в котором тот повелел меня пыткам предать! По своему желанию меня на дыбу вздернул, лишенец и смерд! Лжу ты выдумал, чтоб меня умертвить под пытками! Очень не хочешь, чтобы Русь силы обрела! Люди православные! Вы же видите – это вор, тать и изменник!
Силы покинули Юрия – боль его доконала, он повис безвольной тушкой. Зато в Матвеева сотня бесов вселилась – боярин в ярости схватил пучок лыка, сунул его в жаровню – оно вспыхнуло. И кинулся на висящего на дыбе Галицкого – ткнул пламенем в грудь.
– Смерд!
Но на ругань снова получил в ответ оскорбление и пинок от дергающегося на дыбе Юрия.
– Сам холоп!
– Убью!
Боярин впал в бешенство, уклонился от удара и попытался ткнуть импровизированным факелом в глаза. Однако вмешались приказные людишки, число которых резко увеличилось – они навалились со всех сторон на Матвеева и отволокли его в сторону. Тот вырывался, орал и плевался – но его бережно и с почтением держала большая кодла.
– Что тут происходит в моем приказе, Артамон Сергеевич?
В пыточной появился новый боярин – в тяжелой шубе и высокой шапке, в руках посох, на бородатом лице горят недобрым огнем глаза. И голос веский такой, поневоле подчинишься.
– Государь Алексей Михайлович повелел хороняку этого и самозванца зловредного пытать беспощадно!
– Лжа! Нет на то у него приказа! Пусть грамоту покажет!
После выкрикнутых слов Юрий бессильно повис.
– А есть грамота на то от покойного царя Алексея Михайловича?
Рокочущий голос боярина раздался среди всеобщего молчания. Но Матвеев неожиданно побледнел и пробормотал:
– На словах мне о том покойный надежа-государь повелел…
– А в грамоте настоящей сказано было доставить меня с бережением, – Юрий со стоном произнес фразу. И добавил с хрипом:
– А боярин под пыткой то бережение воспринимает, царское повеление нарушает по желанию своему… То крамола…
Это были его последние слова – перед глазами все поплыло и Юрий потерял сознание…
Глава 3
– Ничего, батюшка, зарастут руки твои. Через седьмицу сможешь поднимать их чуток, а через месяц как новые станут. А там со временем и силушка вернется, сабельку острую в ручки возьмешь.
Юрий с отрешенным лицом слушал голос ката, только придя в сознание от боли – ему их вправили в плечи. Палач оказался опытным костоправом, что не мудрено при его ремесле. Без того никак не обойтись – умеешь пытать, умей залечить организм.
Резкое изменение своего статуса Галицкий ощутил сразу – его бросили не обратно в вонючий подвал, а отнесли в небольшую комнатенку. Там уложили на лежанку, вправили руки – отчего он и пришел в сознание. Потом кат обмыл беспомощное тело водой с уксусом – уж больно характерный был запах. Лохань с водой дважды меняли – настолько она была грязной после первого раза, что пришлось мыть кожу снова и насухо обтирать чистыми тряпицами. Теперь палач втирал в него пахучую мазь, от которой засвербило в носу. Однако боль в исполосованной кнутом спине стала утихать, а плечи не столь надрывно болеть.
– Сейчас, батюшка, мы тебя на тюфячок чистый положим и исподники наденем – они твои, из мешка дорожного взяты, чистые. А мешочек вон в углу стоит, все на месте. Вот так, потерпи немного, и вот…
Сильные руки подняли его как ребенка, а на дощатую лежанку подручный быстро положил мягкий тюфяк. Судя по хрусту, набитый сеном. И его тут же уложили на мягкое, причем на живот.
Юрий все моментально понял – теперь дня три придется лежать только так. Ибо спина ободрана, а на бок лечь еще больнее будет – с его то плечами сейчас любое касание вызовет весьма неприятные ощущения.