Чтение онлайн

– Он умер. Соболезную.

Отвечают иначе.

– Спасибо, что позвонили, - говорю, нажимая отбой.

На улице темно. Наверное, уже около двух ночи, а я не могу уснуть. Сижу у панорамного окна, смотря на далёкие звёзды. Я не говорила никому ни про Машу, ни про Руслана. Всё будет завтра, когда я стану собой. Когда я стану верблюдом: сильным и уверенным, что прёт напролом, добираясь до оазиса.

А пока…

Перемалываю в себе тяжесть, потому что не железная. Потому что человек, такой же, как все. Слёз нет, но невыносимая тоска терзает внутренности.

Когда-нибудь не станет и меня. Надеюсь, что рядом будут те, ради кого стоит держаться, кто не позволит остаться в одиночестве с этой бесконечной тяжестью. Надеюсь, что моя жизнь не окажется чередой потерь и звонков с чужими голосами, сообщающими о чьём-то конце.

А пока ночь. Тишина. Холодное стекло под ладонью и звёзды, будто нарочно светящие ярче, чем обычно. Думаю, что, возможно, именно они напоминают: несмотря на всё, жизнь продолжается.

Завтра я снова поднимусь. Надену привычную маску стойкости, научусь жить дальше и шаг за шагом вытаскивать себя из этой тьмы. Пусть тяжело, пусть больно, но другого выхода нет.

Два месяца спустя

Мать стоит высохшей тенью над могилой Ульяны, а я терпеливо жду, когда её можно будет забрать отсюда. В пятнадцати минутах перехода Андрей Жданов, и в этот раз я была на его похоронах. Он не солгал, оставив за моим сыном часть наследства, вторая была завещана мне. И пока я поставила этот вопрос на паузу.

– Дождь начинается, поедем, - прошу мать, а она смотрит немигающим взглядом на фотографию на могильном камне.

– Родители не должны хоронить своих детей, - говорит, словно мне в упрёк, и я в который раз проглатываю эти слова. Она подходит к памятнику и касается губами холодного мрамора, дотрагиваясь до головы дочери. Протирает рукой место поцелуя и проходит мимо меня, а я отправляюсь конвоем, провожая её до ворот на карете, из которой намерена выбраться в ближайшее время.

– Может, переедешь ко мне? Места много, я одна теряюсь там.

– Дай мне спокойно умереть в своём углу, - отвечает с горечью. – И похорони меня рядом с Ульяной, поняла?

– Конечно, мам. Ещё указания будут? По гостям, по меню, по тому, где похоронить твою вторую дочь, если ты не забыла, что я ещё существую.

Она останавливается и смотрит молча, словно отчитывает этим взглядом.

– Ты совсем на нас не похожа.

– Да куда уж мне, - надоело ходить вокруг неё на цыпочках. – Так. Сейчас поедем за продуктами, Владимир поможет закупиться и принести.

– Быстро же ты мужа своего забыла.

Такое чувство, что мать намерена повесить на меня всех собак. Напомнить ей, как она забыла своего? Как жила то с одним, то с другим? Но прошу себя сжать зубы и молчать, потому что бог знает, какой я буду в её возрасте. Может, такой же недовольной и брюзжащей.

– Ты если зятя навестить намерена, то сворачивай направо. Привет передавай и сожаление, что не убил меня.

– Ну не убил же!

Ахаю от таких слов. Ну да, отлично. И крыть нечем.

С матерью и раньше было тяжело, а после смерти Ульяны она стала невыносимой. Но я терплю, потому что родителей не выбирают, потому что мы близкие, потому что я люблю её и благодарна за то, что она мне могла дать.

В машине куда уютнее, наверное, потому что рядом Владимир.

– А я вам мёда привёз, Лариса Анатольевна, - Владимир протягивает ей банку золотистого цвета, - друг делает, натуральный. Очень хороший.

– Спасибо, - уже мягче говорит мать, потому что военный в отставке умеет обезоруживать. Через пять минут мать оттаивает, через десять начинает рассказывать о прошлом, а потом и вовсе зовёт Владимира в гости.

– Обязательно приду. Начальство у меня грозное, - косится на меня. – Не отпускает.

Прячу улыбку, отворачиваясь. С ним всё так просто и легко, что выгляжу, как идиотка, постоянно улыбаясь. А недавно узнала, что у Лизы и Слава будет мальчик. Я второй раз стану бабушкой.

Останавливаемся у магазина. Владимир помогает матери выбраться, а потом они пропадают на добрые сорок минут. Возвращаются вдвоём довольные и счастливые. И я рада, пусть мать хотя бы с ним веселится.

Когда отвозим её домой, едем к Евгению. У нас уже неплохие результаты, и сегодня после сеанса он спрашивает.

– Хочешь попробовать?

Смотрю на него. На его уверенное лицо. На вытянутую ладонь.

– Я… не уверена.
– Сглатываю.
– Что если упаду?

– Значит, я тебя поймаю, - спокойно говорит Владимир за моей спиной, и я чувствую от этих двоих невероятную поддержку.
– Просто встань и иди.

Усмехаюсь, качая головой. Сказано так просто, совсем как в Библии.

Сижу в кресле. Всё готово, опора рядом, и они, как стена, по обе стороны от меня.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Потом выдыхаю и открываю веки.

– На счёт три?
– спрашиваю.

– Нет счёта. Просто доверься себе.

Сжимаю поручень. Напрягаю мышцы. Они откликаются неуверенно, неуверенно… и всё же слушаются.

Тело тяжёлое. Колени подкашиваются, но я поднимаюсь. Медленно. С выдохом. Как будто вылезаю из воды.

– Стоишь, - констатирует Евгений, будто я не верю собственным ощущениям.

– Стоишь, - как эхо повторяет Владимир, а внутри меня всё дрожи от волнения.
– Молодец.

Господи. Неужели, это правда?

Выдыхаю, чувствуя, как дрожат и руки, и ноги. Я стою. Это правда, я действительно стою.

Они здесь, но не помогают. Я должна справиться сама. Но осознание, что рядом те, на кого можно положиться, дают силу.

Стараюсь сделать шаг правой ногой. Мозг посылает сигнал, но нога будто отзывается с запозданием. Переношу вес вперёд. Руки дрожат. Пот течёт по спине и подмышкам, на лбу испарина. И вот ступня чуть отрывается от пола и передвигается буквально на сантиметр.

Поднимаю глаза, встречаясь взглядом с Владимиром, будто спрашивая, видел ли он только что то, что я сделала?

– Один.
– Шепчет Владимир с улыбкой.
– Уже один. А скоро будет два.

Я хохочу. Чуть не падаю. Он ловит.

В этот момент я понимаю, что уже никогда не буду прежней: беспомощной, зависимой, сломанной. Пусть медленно, пусть через боль, но я иду. Сама!

Уже вечером, когда он остаётся у меня, спрашивает.

– Ты боишься?

– Очень.
– Шепчу.
– Всё это время жила в ощущении, что больше ничего не будет. Ни дороги, ни танцев, ни спонтанных поездок в дождь. Я была телом. И всем надо было только одно: чтобы я «держалась». А внутри было пусто. Как будто меня уже похоронили, только никто не сказал.