Чтение онлайн

— Ты пожалеешь! — произносит Карина, поняв, что Марина не сдастся. — Слышишь, тварь, ты пожалеешь! Я своим друзьям наводку дам. Тебя раком по кругу пустят, ни одна дырка без дела не останется!

По телу Марины — озноб.

Мороз вдоль всего позвоночника.

В динамике — короткие гудки, Карина сбросила вызов.

Марине вдруг стало страшно от этих угроз: могла ли Карина претворить их в жизнь?

Теперь Марина ни в чем не была уверена.

— Марин… — тихо звучит за спиной голос мамы. — Марина, что случилось? Ты вся дрожишь!

Марина моргает несколько раз, обернувшись, смотрит на маму сквозь мутную пелену, повисшую перед глазами.

Все так сложно и так неправильно.

Как все вернуть, отмотать.

Почему нельзя перезаполнить данные так, будто стер все ошибки?!

— Не молчи.

Мама делает шаг вперед, не пытаясь обнять, но как будто дает понять, что сейчас она — рядом.

Рыдания вдруг вырываются глухим воем изо рта Марины.

Ее складывает пополам, а потом она сползает вниз по стенке и рыдает.

— Прости! Я была не права… Прости меня, мама. За все…

— Марина?

Мама стоит в растерянности. Или просто не хочет ее обнять после всего, что было?

После всего сказанного?

Запоздалый стыд поднимается по пищеводу и горчит на языке, царапает нёбо.

— Прости…

— Да боже, девочка моя, что же ты так убиваешься? — вздыхает мама и садится рядом, обняв. — Иди ко мне, глупышка. Поплачь, если хочешь. — Нееее хочу… Но не могу… Не могу!

— Понимаю, значит, поплачь.

***

Она

Я держу Марину за плечи, обнимаю крепко-крепко, как только могу.

Ее тело дрожит в моих руках, как листок на ветру, хотя еще вчера она казалась такой взрослой и упрямой, готовой со мной воевать за каждое свое слово. Ее дыхание обжигает мне ухо, горячее и прерывистое, словно она пытается удержать слезы внутри.

Но я знаю, что такой напор не сдержать, она рыдает в голос.

Я глажу ее по спине, чувствуя, как мои пальц утопает в мягкости ее волос. Я улыбаюсь сквозь слезы, которые предательски наворачиваются на глаза.

— Мам, прости меня, пожалуйста... — шепчет она, и в этом шепоте столько боли и раскаяния, что я теряюсь.

Мое сердце сжимается от этой искренности, от того, как сильно она переживает.

Я не думала, что она может быть такой искренней…

Я как будто совсем разуверилась в своих близких .

— За что прости?

Я выдыхаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он дрожит.

— За что ты просишь прощения?

Она поднимает голову, и я вижу ее глаза — полные слез, но с проблеском надежды.

— Я была такой глупой, — говорит она, и ее голос срывается. — Я думала, что знаю все, что могу справиться сама. Но я ошибалась.

Я обнимаю ее крепче, чувствуя, как что-то внутри меня ломается и освобождает место для новой, светлой надежды.

— Все у нас будет хорошо, Маринка, — говорю я, и сама не верю в свои слова. Но я знаю, что должна.

Мы сидим так долго, что я теряю счет времени. Кажется, будто весь мир остановился, оставив нас наедине с этой хрупкой, но такой важной для нас обоих минутой. Я чувствую, как Марина начинает расслабляться в моих руках, и это приносит мне облегчение.

— Мам, я люблю тебя, — шепчет она, и я теперь уже плачу я.

Эти слова. Такие простые. Такие глубокие.

— И я тебя, моя девочка, — отвечаю я, прижимая ее к себе еще крепче. — И я всегда буду рядом.

За нашей спиной раздается кашель, и я оборачиваюсь. Муж стоит там, в тени, и смотрит на нас. Его лицо выражает смесь тоски и облегчения, и я понимаю, что он тоже услышал многое, и это его тронуло.

— Я вас потерял, — говорит он тихо, почти неслышно. — Я вас обеих потерял.

Марина не отстраняется, она лишь крепче прижимается ко мне.

Я смотрю ему в глаза. В них я вижу столько боли и сожаления, что мое сердце разрывается на части.

— Мне жаль, — шепчет он, и его голос дрожит. — Мне жаль, что у нас все испортится… однажды. И я заранее прошу прощения. Или запоздало? Я запутался, Ника. Я запутался, — он отворачивается.

Его голос дрожит, сиплый и хриплый.

Тишина становится почти осязаемой. Мы проживаем эти мгновения, и чувствуем, как время начинает двигаться снова. Но теперь оно кажется другим — более медленным, более ценным.

В этот момент я понимаю, что мы — по-прежнему семья, даже если все вокруг рушится и меняется.

Даже в руинах.

Мы навсегда останемся друг другу родными, и это не под силу ничему ни изменить, ни испортить.

Пошатнуть — да. Набросить тень — конечно.

Но не сломать…

— Мама… Мам, неужели вам с папой ничего нельзя исправить?

— Я так и не поела знаменитой картошки с грибами.Наверное, она уже остыла и стала не такой вкусной. Но я все равно съем, все, до последней крошки.

Мы поднимаемся и возвращаемся за стол с видом, будто не произошло ничего особенного. Но в воздухе чувствуется некоторое напряжение.

Мы избегаем длительных взглядов глаза в глаза, потому что совсем недавно была затронута болезненная для всех нас тема.

Мы все еще семья, но уже не та, что прежде.

***

— Ты спишь?

Я поворачиваюсь на диване, скосив глаза вниз, на пол.

Мы все разместились в квартире дочери. Она — на кровати, я — на диване, а бывший муж постелил себе на полу.

Хотя на диване полно места, и он мог бы напроситься сюда, но не стал.

Не захотел или просто уважает дистанцию, созданную мной?

Как бы то ни было, мне не спится.

Мысли мечутся, как звери в клетке.

Слишком много событий, нервов и слез, которые так и не прорвались наружу, остались внутри и горчат.

— Ты надеешься, что я отвечу тебе: да, Рома, я сплю. Так, что ли? Глупо же! Спи, — шикаю на бывшего мужа шепотом.

— Ок, я глупый. Но глупый бывший муж, хоть и с амнезией, но помнит, как ты дышишь, когда тревожишься и не можешь заснуть.